За какой-то месяц работы в ресторане насмотрелась Вика на разгульные кутежи людей другого порядка, с достатком, положением, и искорка зависти зажглась в ее душе, неотвратно, пылко, постоянно напоминая о себе. Она – Вика, с ее привлекательностью, умом, способностями, должна жить такой вот жизнью, она должна иметь все или почти все, блистать и вызывать зависть, возле нее должны вертеться достойные парни и молодые мужчины, поклонники и поклонницы. Почему бы и нет? Ведь она красива, фигуриста, и ей всего-то восемнадцать… Про учебу, про дальнейшее образование Вика задумывалась все реже и реже, а после и вовсе смирилась с выпавшей ей долей, мечтая лишь выгоднее выйти замуж. А что? Только будучи замужем, она могла окунуться в иную жизнь, взять от судьбы все возможное и невозможное. О том, что ее поведение, ее прихоти не всегда могут быть поняты другой стороной, Вике и не грезилось: она – и только она – должна была главенствовать в круговороте бытия. А если к тому же и любовь засветится, то и вовсе свершится для нее все желаемое, жизнь полыхнет полным счастьем. Ну чем Плахин не подходящая для этого партия? Большой, с умными, выразительными глазами, добрыми чертами лица, не нахал и не тюфяк. Одно смущало Вику: был Николай Плахин лет на десять старше нее, и где-то не очень далеко от города, в деревне, жил его отец с многочисленной родней, а Вике так не хотелось с кем-либо делиться ни достатком, ни своими, даже самыми простыми, чувствами. И еще – нет-нет, да и вздрагивало что-то в душе у Вики – не горело у нее сердце при встрече с Плахиным, не обливалось жгучей кипенью, а билось ровно и спокойно. Но эти мысли, эту ненужную, на ее взгляд, тревогу, Вика как могла глушила: Плахин все же чем-то ей нравился, по крайней мере, Вике было приятно с ним общаться. Николай много знал и о многом рассказывал. Голос у него был низкий, с мягким тембром, и Вика с удовольствием слушала забавные истории про деревенское детство, которое было совсем не таким, как у нее, про долгий и нелегкий путь простого сельского паренька от школьной скамьи и технического училища, до заместителя директора крупной обувной фабрики. Вике приятно было ощущать крепкую руку Плахина под своим острым локотком, ощущать себя маленькой и беспомощной рядом с большим и сильным мужчиной. Нравилось, что на Николая заглядывались расфуфыренные дамочки в фойе театров, куда они частенько ходили, и некая гордость за себя ласкала ее душу: вот ведь какая она непростая – отхватила мужика многим на зависть. Да и мать, познакомившись с Плахиным, высказала свое мнение:
– Рано тебе замуж, но мужик он с головой, видный…
– Что-то душно. – Вика встала, почувствовав нехватку воздуха. В последнее время на нее все чаще и чаще стали наплывать опасные удушья с частым сердцебиением. – Пойду пройдусь, свои места посмотрю, – едва проговорила она, с усилием шевеля посиневшими губами.
Клавдия Петровна не услышала тяжелого дыхания дочери и не заметила болезненной гримасы на ее лице.
– Чего надрывать сердце прошлым? Да и смотреть теперь уже нечего: все, что было тебе знакомым исчезло, перестроилось. Город стал другим. Везде творится что-то непонятное: ломают и ломают все без оглядки. Даже музыкальный театр, что был на стрелке, у самой реки, снесли, не посчитались с его архитектурной ценностью… – Она еще что-то говорила, но дверь уже хлопнула, и в квартире стало тихо. Лишь сосед наверху смотрел телевизор. Вероятно, болел за областную хоккейную команду, так как вал криков накатывался через потолок лишь время от времени. Живут же люди, кругом одни проблемы, тупики, а им все нипочем – азартные игры смотрят… – Клавдия Петровна взяла ломтик колбасы и стала медленно жевать. Голова у нее слабо кружилась, и опять она мысленно увидела Петра Сергеевича Костылева. Тогда на ее немой вопрос он, оглянувшись, сказал удрученно:
– Переводят меня, Клава, в соседний город – на повышение: в аппарат горкома партии.
Накатный испуг на миг лишил Клаву голоса.
– А как же я?! – вырвался у нее наконец хрипловатый возглас.
Прошло два года украденного счастья. Не устояла тогда Клава перед соблазном быть хозяйкой обширной приемной управляющего трестом – согласилась работать секретарем. А потом, как по писаному, завязался у них крепкий узелок интимных отношений. Не то чтобы Клава без оглядки влюбилась в своего нового начальника – сказалась и ее молодость, от потребностей которой, крути, ни крути, так просто не отмахнешься; и заметная привлекательность Петра Сергеевича – не только внешняя, но и в умении ухаживать, обольщать, если хотите. Да и теплилась у Клавы глубинная надежда, что рано или поздно Петр Сергеевич переметнется к ней: не в радости жил он со своей болезненной, бездетной женой. Особенно жарко затеплилась та надежда после того, как Клава забеременела.
