Переплетение понятий в сборниках, созданных в окружении Курбского, приводит к принципиальному для него отличию истории от других жанров рассказа о прошлом. Отличия
Отличие поверхностного толкования от тайного смысла мыслилось как важный элемент полемики в период становления библейской герменевтики. Эразм Роттердамский высмеивал поверхностные толкования и уличал иудеев и иудействующих, отказывающихся от свинины, вместо того чтобы бороться со «свинскими страстями». Грань между буквальным и символическим толкованием в романах и поэмах Франсуа Рабле пролегала примерно таким же образом между каноническим толкованием «Откровения Иоанна Богослова» (и Евангелия от Иоанна, которое считалось произведением того же Иоанна Богослова) и ироничной доктриной Телемского аббатства, требующей превращения автора не в толкователя, а в самого Иоанна Богослова в толковании событий современности[1010].
До сочинений Курбского, впрочем написанных по большей части в эмиграции, в русских землях действие Антихриста описывалось кратко и неохотно. Влияние оказывали как описанная нами выше этика невмешательства в дела Бога, так и прямые указания в «Диоптре» Филиппа Пустынника о том, что нумерологические исчисления домыслены, ложны и не благословенны. Моменты «отпадения» католиков, а затем лютеран, кальвинистов, анабаптистов и униатов описывались без достаточной точности, но усилия Антихриста, направленные на отрыв «овец» от христианского «стада», подчеркивались раз за разом. До конца XVI в. жанр
Антихрист начал проникать в летописание. Составитель Ермолинской летописи под 6971 (1462/63) г. назвал дьяволом («понеже бо во плоти суще цьяшосъ») московского дьяка Ивана (Иоанна) Огафоновича Сущего, бесчинствующего в Ярославской земле[1011]. Когда в конце XV в. с латинского была переведена для Геннадиевской Библии III книга Ездры, в русскую книжность проник апокалиптический многоглавый (трехглавый) орел, символизирующий Антихриста, а согласно предположению Дмитрия Стремоухова и Т. А. Опариной – использованный в новгородских кругах для формирования оппозиции против московской власти. В третьей голове Орла из этой книги в Пскове начала XVI в. и в Москве XVII в. видели Российское царство (Ю. Крижанич это представление опровергал, опираясь на толкование третьей головы как Священной Римской империи)[1012]. Летописец в связи с присоединением Пскова к Москве в 1510 г. приводит апокалиптический образ налетевшего на Великий Псков Орла, воспринятого из III книги Ездры, а в Третьей Псковской летописи по Строевскому списку этот образ заменен на отрывки из «Откровения» Иоанна Богослова[1013].
Крушение империи и почин царства Антихриста в истолковании князя А. М. Курбского приходятся на правление одного царя. Иван Грозный превращается из правителя, утвержденного в царском чине добрыми советниками и всей республикой (о венчании на царство Курбский не говорит ни слова и считает его дорогой к царству только с согласия Царьграда), в подобие Антихриста, и это сравнение требует от падшего царя решительного покаяния и исправления, в противном случае означая уже свершившийся неминуемый апокалипсис. О том, что «Век Звериный» (то есть царство Антихриста) наступил, князь Андрей Михайлович, как уже говорилось, пишет в предисловии к «Новому Маргариту», созданном еще около 1572 г. Позднее, когда дорабатывалась «История о князя великого московского делех», этот взгляд не изменился, хотя окончательного приговора со стороны автора в «Истории» не последовало. В Третьем послании Курбский назовет Ивана Грозного сообщником Антихриста («О, сопоспешниче Перваго Зверя!»). Постоянно в текстах из книжной мастерской Курбского встречаются упоминания дракона и змея, которые выступают как одновременно обозначения тирании и личины Антихриста[1014].
Одно из позднейших сочинений князя А. М. Курбского, по его словам, ему не принадлежит, что прямо следует из заглавия:
