В Российском царстве попытки толковать Слово Божье в русле учений об освобождении предпринимались Вассианом Патрикеевым, Матвеем Башкиным, Феодосием Косым, Ермолаем Еразмом, Иваном Пересветовым, однако их адресаты, мобилизационно-апокалиптический импульс и охват религиозных и бытовых практик не идут в сравнение с Реформацией и могли быть связаны с ней лишь общими ментальными истоками, а не прямыми заимствованиями. Никто из названных московско-русских мыслителей не учительствовал о новой вере и не был убежден, что апокалипсис близок. Учение Вассиана формировалось под влиянием Максима Грека. Иван долгое время провел за границей как раз в годы Реформации и ее, по всей видимости, не принял, а наоборот, отразил реалии католическо-православно-османских контактов. Только от него из всех названных сохранились исторические сочинения, но они адресованы не к широкому читателю, а как челобитные и дополнения к ним – лично царю. Взгляды Феодосия и его соратников сложились уже за границей после их побега из России в учение, близкое к социнианству. Матвей и Ермолай доктринерами не были, хотя взгляды Матвея вызвали страх у властей, подозревавших в них ересь.
Роберт Фуллер показал, что обостренная рефлексия об Антихристе характеризует поворотные моменты, когда нарастал язык демонизации. Его образ выступает в финальной книге Нового Завета, наполняется новыми смыслами и очеловечивается у Блаженного Августина, после чего становится постоянным игроком человеческой истории, особенно активно вторгаясь в религиозную полемику эпохи Реформации, а затем в противостоянии консерваторов различным модернистским политическим учениям, в консервативных дискурсах США в особенности – евреям, папистам, социалистам, СССР и коммунистам, политическим интернационалистам и либеральным протестантам-экуменистам[1021].
Нет ни одной хроники и летописи, ни одной истории, которая содержала бы жизнеописание Антихриста или подробный рассказ о его явлении в мир на фоне реальных событий. Грань между реальностью и мистическим участием темных сил историки той поры все же умели восстановить, допуская лишь каверзы со стороны бесов и дьявола, но не осмысленный ход истории к воцарению дьявола.
Лишь на рубеже XVI–XVII вв. в российскую книжность проникли печатные памятники, соединяющие
Не только римские папы, но с конца XVI в. и основатели протестантских конфессий Мартин Лютер («Мартын Лютор Разстрига») и Жан Кальвин («Иван Калвин») в России рассматривались как предтечи Антихриста. В годы Смуты образы Лютера и Кальвина, нередко намеренно обобщенные вместе с католиками и всеми еретиками, служили прообразами для очернения царя Дмитрия Ивановича («Расстриги») и осаждающих монастыри России интервентов и их пособников (предполагаемых ненавистников монастырей и монашества – «калвинов»).
По словам Т. А. Опариной:
Бытовало устойчивое представление о яростном натиске иноверных на православие и связанная с ним идея «отпадений» одного мирового региона за другим от истинной веры. Например, «Сказание» Авраамия Палицына, главы Ивана Наседки в «Житии Дионисия Зобниновского», послание 1617 г. Михаила Федоровича сообщали о бесчисленных попытках Антихриста подчинить Святую Русь[1024].
На логике противостояния подлинных христианских учений с чародеями и другими слугами Антихриста строятся повествования о «конечном разорении» Московского царства. В «Плаче о пленении и конечном разорении превысокого и пресветлейшего Московского государства» это заявлено без обиняков:
