Рассмотренные сочинения отнесены их авторами к жанру истории не случайно и, как мы стремились показать, содержат типологические черты, отличающие их от летописей и хронографов. Они не выстраивают последовательные череды событий, а погружены в стихию исполнившихся пророчеств и знамений, построены как свободные толкования Божьей воли. Это не противоречило бы христианскому самосознанию авторов, учитывая их осознанную ориентацию на Книгу пророка Даниила и Откровение Иоанна Богослова, а также их уверенность в крушении последних земных царств. Интерпретатор современности в этих сочинениях наделен «духом пророческим», как Максим Грек в «Истории» Курбского и как сам Курбский. Это и есть превращение в Иоанна Богослова по Франсуа Рабле. И последствия этого превращения сопоставимы для образов реальности с тем, как видел задачи герменевтики Эразм Роттердамский. Отказаться от «свинства» в толковании апокалиптической современности означало признать преходящий характер наступивших царств, отказавшись в «последние времена» от смены сакральных империй. Мирское «свинство» невозможно вне апокалиптического крушения сакрального мира и мыслимо в историях как его часть и последствие.
История – жанр той эры, когда закончилась Седьмая тысяча, завершился полный круг земной истории и на землю готовится пришествие Антихриста. Недоверие к предшествующим памятникам летописного типа у Курбского никак не выражено, возможно, он даже причастен к созданию подобных текстов. В то же время Тимофеев не проявляет к летописям и хронографам никакого интереса. В Москве официальное летописание угасло в опричнину и возродилось в различных компиляциях при Михаиле Романове, а при его наследнике Алексее Михайловиче попытки воссоздать саму придворную историографию опирались уже на опыт Степенной книги, а не на летописи и хронографы, воспринимавшиеся как архаика, хотя сохранившиеся во многих местных центрах, прежде всего в памятниках мемуарного типа и в церковных летописях. Бурный рост популярности «Истории» в России связан не столько с Курбским или Тимофеевым. «История» Курбского пришла в российскую рукописную традицию не ранее 1660‑х гг., а «Временник» Тимофеева в нее вообще не приходил, он известен в единственном дефектном списке и не оставил следов бытования. Популярность жанра истории в XVII – начале XVIII в. связана скорее с именем Авраамия Палицына и сочинениями вроде «Казанского летописца» и Степенной книги, приближающимися по жанру к истории, однако построенными на оптимистической идее возрожденного царства, которая Курбскому и Тимофееву не была чужда, но не составляла основы их повествований и истолкований. Они были убеждены, что историческая повесть наиболее удачна для рассказа о том, как погибла Святорусская империя, или Российское царство. Это история, которая рассказывается после наступления конца истории. Династия при Курбском еще не вымерла, но его персонаж, Максим Грек, а вслед за ним сам автор «Истории» предрекают, что это случится. Тимофеев на гибели династии, прославлении нового мученика царевича Дмитрия и отсутствии царственных наследников выстраивает весь сюжет своего повествования, дополняя его, как и Курбский, многочисленными точечными каузальными толкованиями. Как можно предположить, первые российские истории возникли не только в связи, но и как прямые проявления постимперского и постапокалиптического литературного мышления.
Историографический ригоризм, проявленный в устранении из повествования следов календарного времени, и был формально-технической новацией, принесшей в привычную столетиями сетку жанров бытописания историю. В российской книжности этот вид повествования не прижился. Летописные даты содержатся в «Казанской истории», «Ином сказании» («Первой истории Втором сказании»), «Скифской истории» А. И. Лызлова. Редактор Компилятивной повести конца XVII в., составленной из отрывков «Истории» Курбского, вынужден был вносить в текст исправления периодов по официальным источникам, в том числе Степенной книге, причем сама повесть имеет выраженный летописный зачин:
В лѣто 6970 князь великий всея России Иоанн…[1038]
Практически ничего в этой фразе от стиля и риторических принципов Курбского не осталось. Стилистические предписания, почерпнутые князем в современной ему апокалиптической литературе, толкованиях и ренессансной книжности, к концу XVII в. перестали восприниматься как норма[1039].
