Император Святой Руси полностью

Практика толкования знамений, как мы видели, была умением отвечать на вопросы, обращенные Богом к людям. Не все и не всегда могли даже пробовать на них отвечать. Спор о знамениях происходил на фоне усиливающегося интереса к приметам. Перед церковью в начале XVI в. выросла угроза ересей, декларирующих предсказуемость знамений и их значений. На смену прорицателям приходили астрологи, а колдовство и бытовая магия становились отнюдь не «народной религиозностью», а всеобщим, и прежде всего как раз элитарным занятием. С этим не смирились ни летописцы, ни хронисты, но их герои и не зависели от своих толкований, в то время как историки внимательно следили за тем, как герои их повестей занимаются самостоятельным обдумыванием и разгадыванием ниспосылаемых им знамений. История реагировала на проникновение знамений и чудес в широкую толщу мыслительной работы тем, что сместила внимание к знамениям из области истолкования событий в область истолкования прочтений знамений. Герои историй занимаются тем, что получают знаки свыше и реализуют их на пути к финалу своей истории и человеческой истории как таковой.

«Последние времена» Седьмой тысячи сменяются «первыми временами» Восьмой тысячи[1042], которой «нѣсть конца»[1043]. Зарождение истории в России связано формальными связями с эсхатологическими ожиданиями в духовной жизни и со сменой вотчинной доктрины вечного присутствия государя на своей земле на имперскую доктрину, влекущую за собой учение о крушении последнего царства и приходе Антихриста. В этом смысле было бы, как представляется, глубокой ошибкой видеть в наступлении исторического сознания в России шаг на пути к интеллектуальному модерну и модернизацию культуры, как нередко утверждают исследователи культуры, литературы и исторической мысли. Наоборот, история пробуждала интерес к современности и индивидуальным истолкованиям именно потому, что принесла в культуру не-модерное восприятие апокалипсиса, помогла осмыслению свершившихся библейских пророчеств и происходящей на глазах современников подготовке ко Второму Пришествию Христа.

Вплоть до проникновения в российскую интеллектуальную жизнь польско-литовских хроник и историй постижение «последних времен» было самодостаточной задачей, позволившей соединить не только летописание с хронографией, но и краткие исторические сюжеты с обоими жанрами мышления о прошлом. Версия старшей редакции «Азбуковника» была принципиально изменена в конце XVI – XVII в. во втором и третьем «Азбуковниках», где появились слова, говорящие о том, что принятия ренессансного историзма в России не произошло:

Отказывая историкам до Н. М. Карамзина и сохраняя основную повествовательную линию «Истории Государства Российского» в «Борисе Годунове», А. С. Пушкин не должен был, как отмечал еще Г. О. Винокур, во всем придерживаться исторической канвы, поскольку драма является художественным произведением и подчиняется законам эстетики и писательской интуиции. Вместе с тем в драме Пушкина исследователи вслед за М. М. Бахтиным обнаруживают тот круг представлений, который восходит к карнавальной культуре и ее яркому выразителю – Франсуа Рабле. Навязчивый сон, ужасающий Григория Отрепьева, предвещает ему гибель от рук смеющегося народа. Юный монах решается на политическую узурпацию, понимая, что он – шутовской король и Лжедмитрий:

По мнению Бахтина, «драма всемирной истории» разыгрывается в этой сцене, как и у Рабле, в форме комедии, и безмолвствующий народ последней сцены «Бориса Годунова» – лишь тень того народа, который высмеивает Григория Отрепьева, когда тот стремится к власти[1046].