Император Святой Руси полностью

«Историческое учение» с наставлениями писать «по чину историческому» и «по обычаю историков» появляется в России во второй половине XVII в.[1040], а применительно к XVI в. можно говорить лишь об отрывочных суждениях книжников той поры о способах писать исторические сочинения и различать их виды. Отсутствие в северных и северо-восточных русских землях истории как особого жанра бытописания до первой половины XVI в. объясняется первостепенным интересом книжников к хронографическим и летописным повествовательным формам (возможно также, лучшей сохранностью именно этих текстов). Все градации моделей бытописания опираются на представление о византийских моделях как канонических. Между тем контексты употребления самих лексем, обозначающих в той или иной мере жанры бытописания, не позволяют говорить ни о каких устойчивых канонах, в том числе идентичных византийским.

Лексема «история» до второй половины XVI в. практически не использовалась в кириллической книжности, не было и понятия, которым описывались бы исторические сочинения. Историями называли переводные сочинения и отрывки из них, а также краткие рассказы из других произведений (библейских, святоотеческих, историографических).

Факт осмысления и обсуждения летописцами и хронистами своих задач (в Московском летописном своде конца XV в. и Русском Хронографе 1520‑х гг.) свидетельствует о переменах в историческом сознании. Обращения к понятиям и их осмысленные разграничения перестают быть случайными. Книжникам кажется необходимым обосновать свою работу, причислить ее к определенной традиции, прояснить для читателей специфику своего дела, защитить их от ошибочных толкований.

История формируется на основе специфической поэтики. Ей свойственно внимание к актуальной современности, отрывочность вместо абсолютного времени, сложные повествовательные построения («узловое время»). Расцвет истории в ее филологическом понимании обнаруживается в России в период ускоренной и в немалой мере насильственной централизации летописного дела. Отличаясь от летописей в жанровом отношении, истории составлялись как особенные авторские сочинения. Повествовательные поджанры не менялись: похвала, обличение, плач. Та история, финал которой был известен, отходила на задний план по мере того, как развивались границы между жанрами бытописания, на сей раз включая историю, предметом которой стала современность с открытым страшным концом. Апокалипсис уже разыгрывался, знамений его наступления было множество, соединить их все между собой было делом каждого внимательного наблюдателя. Историческая повесть отныне предполагала рассказ о событиях, завершающихся в границах самого рассказа.

История решала задачи близкие к богословию, поскольку предполагала борьбу с ложью, баснями, пустословием, узурпацией, притворством. Историк преодолевал своими силами запреты на толкования и с их помощью вносил свою лепту в осмысление неизбежного. Требования точной передачи фактов (даже в судебно-следственном смысле этого слова) не выступают в связке с задачами истории. Важнее было другое – вскрыть дьявольскую сущность персонажа, тем самым построив рассказ как раскрывающееся по мере продвижения к финалу множество предзнаменований явления Антихриста и наступления его царства. Оптимистический финал в подобном повествовании не был победой над темными силами, а символизировал чудесное спасение от неминуемой смерти.

Чудо достижимо еще и благодаря находчивости самого автора (так в «Истории» Авраамия Палицына) или мудрому выбору, позволившему воцариться законному монарху (так во «Временнике» Ивана Тимофеева). Однако позитивный финал мог и не наступить (князь Андрей Курбский в конце «Истории» оставляет лишь самую утлую надежду на покаяние царя Ивана). А в том случае, если этот финал мыслится автором позитивно, для самого субъекта повествования он таковым не является – Казанское царство началось инфернальной победой царя Саина при помощи колдовства над двуглавым змеем, а рухнуло по Божьей воле благодаря победе крестоносного войска во главе с Иваном Грозным («Казанская история» описывает события из перспективы татар и татарского ханства, а не Москвы). Вот каким пассажем заканчивает Андрей Лызлов Третью часть «Скифской истории», соединяя риторику польских хроник и апокалипсиса: