Император Святой Руси полностью

Карамзин так последовательно не путал следы и не строил грань между официозным и карнавальным, трагическим и комическим в культуре, как это делает Пушкин. И в этом смысле было бы уместно задаться вопросом, не возвращает ли Пушкин своего читателя к той системе координат, из которой, как ему кажется, Карамзин вышел, будучи последним летописцем, и от которой отказался, став первым историком. Пимен в исторической трагедии Пушкина – образцовый последний летописец, тогда как Григорий Отрепьев, преодолевая дистанцию между эпохой Бориса Годунова и временем Карамзина, принадлежит уже иному повествовательному жанру и вступает в схватку, достойную пера первого историка. Впрочем, карнавал проходит и возвращается к мрачной и трагической реальности безмолвия. В этой драме перевоплощений народ выступает как субъект лишь во сне Отрепьева и в ожидании читателя и зрителя, дошедшего до финальной сцены, но не обретающего ожидаемого.

Прежде всего, хотелось бы подразделить отношение исследователей к Третьему Риму в сегодняшней науке на два несходных подхода[1047]. Причем настолько несходных, что обычно их адепты расходятся и в понимании того, что такое Третий Рим и какие именно источники имеют отношение к этой доктрине. Первый подход близок к историко-культурному конструктивизму. Его сторонники считают, что Третий Рим – особое учение, выраженное в текстах монаха Филофея и в текстах или артефактах, воспринявших так или иначе его учение. Второй подход возводит учение псковского монаха к тенденциям развития Московской Руси и сращивает с родственными направлениями мысли, даже если прямых следов рецепции между ними не обнаруживается. Поскольку почти нет специалистов по эпохе, которые не высказались бы так или иначе о Третьем Риме, на мой взгляд, важно понимать различия между этими точками зрения и точки пересечения между ними, чтобы дальше не возникло путаницы в расстановке акцентов.

Концепция органического рождения Третьего Рима из нескольких не всегда связанных между собой учений опирается на ряд событий и культурных явлений русской истории XV в. и даже всей русской истории. Так, Я. Н. Щапов писал:

Интуитивно эти предпосылки должны были как-то отразиться на учении о Третьем Риме, но не всегда понятно, как именно и почему именно они.