1) Главный тезис предполагает, что Первый Рим и Второй Рим, Константинополь, утратили в глазах московских светских и духовных интеллектуалов благодать и им на смену приходит новая эпоха. Утрата благодати вызвана тем, что Рим погряз в ереси, а Царьград в 1437–1439 гг. заключил соглашение с Первым Римом в Ферраре и Флоренции, и собор был началом отступничества, которое обернулось крушением Константинополя и всей Византийской империи в мае 1453 г. Этот аргумент опирается на факт церковной автокефалии Московской православной церкви после изгнания униатского митрополита-кардинала Исидора, избрания на митрополию Ионы в 1448 г. и установления автокефалии в 1459 г. Конечно, все сказанное можно считать предпосылками рождения или переноса Рима в Москву. Впрочем, ни один из памятников, отразивших события 1437–1459 гг., не содержит этого учения. Ряд других православных центров претендовали к началу XVI в. на статус Третьего Рима – Тырново, Сучава, Киев. Я. С. Лурье проводил даже параллель между Третьим Римом и учением Иоахима Флорского о «трех царствах» в мировой истории[1049]. Однако Филофей все эти доктрины проигнорировал или не знал о них. На фоне грандиозных политических сдвигов после падения Константинополя у исследователей вызвал интерес комплекс русских повестей, посвященных этим событиям, известным также под названием «Повесть о Царьграде» или «Повесть Нестора-Искандера», однако М. О. Скрипиль опроверг причастность этих повестей к доктрине Третьего Рима[1050]. Автокефалия тоже странный предвозвестник включения Москвы в цепь мировых империй. С точки зрения критической мысли XIX – начала XX в., начиная с П. Я. Чаадаева и вплоть до Георгия Флоровского, автокефалия была шагом, разрушающим общемировое и общецерковное значение русского православия и не приносящим Третьего Рима на смену Второму. Разрыв был, согласно этой точке зрения, для современников важнее преемственности.
2) Еще одно важное событие – приезд в Московскую Русь Софьи Фоминичны Палеолог и ее брак с Иваном III. Матримониальный союз великого князя и, для многих зарубежных партнеров, царя владимирского и московского с племянницей последнего византийского императора воспринимался как свидетельство переноса имперского статуса из Византии на Русь. Конечно, В. И. Савва, посвятивший на рубеже XIX–XX вв. монографию византийскому наследию, справедливо указывал, что образ Софьи не выступает как объединяющий Русь и Византию в источниках XV–XVI вв.[1051] Впрочем, уже в эпоху Ивана Грозного такая преемственность была сформулирована, хотя только в переговорах со Священной Римской империей и только с узкопрактическими целями – доказать на примере брачного союза историческую обоснованность дружеских отношений между Россией и Империей. Нет доказательств в пользу того, что символы Московского царства или его идеологические постулаты принесены на Русь благодаря Софье или ее римским спутникам.
3) Важный календарный рубеж в дискуссиях о Третьем Риме – исполнение Седьмой тысячи от Сотворения мира. 7000 г., 1491–1492 г. от Р. Х., вызвал апокалиптические ожидания, страх близкого конца света и Второго Пришествия. Продолжение Пасхалии («Извещение о Пасхалии», 1492) в период правления митрополита Зосимы было равносильно перелому в религиозной психологии. До 7000 г. многим казалось, что составлять календарь переходных церковных праздников, основанный на датировке Пасхи, на последующие годы не требуется, потому что последующих лет не будет. Время закончится. Митрополит Зосима в Пасхалии назвал Москву Вторым Константинополем. Впрочем, оптимистическое звучание византийского наследства не отменяет тревоги перед самим фактом жизни в Восьмую тысячу, когда Второе Пришествие должно произойти в любой момент. И, кроме того, Зосима не сформулировал идею Третьего Рима, остановившись на Втором Константинополе, а, как показал И. А. Тихонюк, Великое княжество Ивана III в большинстве списков Пасхалии названо не Новым Римом, а Новым Иерусалимом[1052]. Автоматический перевод его идеи в Третий Рим невозможен. Наоборот, не все эсхатологические тексты позволяют что-то понять в наследии Филофея Псковского. Например, напрашивается привести в параллель к посланиям Филофея главы 2 и 7 пророчеств Даниила и их истолкования в комментариях Ипполита Римского около II в. н. э., и тем не менее пророк Даниил ни прямо, ни опосредованно Филофеем, по всей видимости, не цитируется.
