В настоящем исследовании мы задались вопросами, как в эпоху Позднего Средневековья и раннего Нового времени соотносился жанр традиционной всеобщей христианской хроники с появившимися рассказами о путешествиях в иные доселе неизведанные земли и каковы были представления мыслителей той эпохи о месте этнографических описаний о не-европейских народах в концепции христианской истории. Была ли связь между традиционной средневековой христианской всеобщей хроникой и антропологическим исследовательским дискурсом об образе «иного», создававшимся начиная с XIII в.
Античная этнография оказывала значительное влияние на европейскую традицию описания новых народов в раннем Новом времени[171]. Недавние исследования выделили двух гуманистов, работы которых, посвященные погребальным обычаям разных народов, можно считать основой научной антропологии, построенной уже на новых, не античных основаниях. Речь идет о Джан Винченцо Пинелли (1535–1601) и Клоде Гишаре (1545–1607)[172]. Современные исследователи относят к «антропологическим» также работы таких ученых-гуманистов XVI в., как Клод Фоше (1530–1602) и Этьен Пакье (1529–1615) во Франции и Онофрио Панвинио (1529–1568) и Лоренцо Пигнориа (1571–1631) в Италии[173]. Однако медиевисты помнят, что попытки описания иных народов начались сразу после соприкосновения европейцев с народами Ближнего Востока и Центральной Азии в результате Крестовых походов. В настоящей статье нас интересует взаимосвязь (или ее отсутствие) между всеобщими историями и антропологическими по характеру сочинениями, в которых описание новых народов стало проникать в исторические труды, и какой эффект этот процесс имел на изменения в историописании эпохи Возрождения.
Наш основной тезис состоит в том, что принципы и характер описания не-европейских народов в сочинениях, написанных в жанре всеобщей истории, прошли через две стадии в период между Высоким Средневековьем и раннем Новым временем. С началом ознакомления европейцев с народами Евразии с XII в. античные клише были еще очень сильны, и в описании господствовало общее мнение о «дикости» этих народов и их неприспособленности к условиям городской жизни, которая являлась основой Античного общества и миросозерцания.
Формирование этнографического дискурса началось еще в древней Греции в период между Гомером и Геродотом. Как отмечают исследователи, соседние с греками народы были частью кругозора населения полисов и регионов в Пелопоннесе[174]. Спектр образов для описания иных был достаточно большой. Радикализация образа «другого» именно как «варвара» произошла в период войны с Персидской империей в начале V в. до н. э. В дальнейшем острота этого противопоставления постепенно снизилась, а интерес к соседним народам остался. Современные исследования показали, что интерес к другим народам и культурам продолжал существовать в Византии в течение всего Средневековья[175]. Но особенностью этих рассказов об иных культурах было то, что они в целом были написаны в рамках старых канонов и являлись отражением традиционной дихотомии по отношению к другим культурам[176]. Характерной деталью восприятия античными историками и этнографами других народов было их подчеркивание «инаковости» последних, которое выражалось в терминах, впоследствии хорошо изученных К. Леви-Строссом[177]. Ряд критических отличий представителей «цивилизации» от «варваров» состоял в том, потребляли ли они приготовленную пищу или сырую (как скифы Геродота), обладали ли они застольными манерами, и имели ли они представление о браке. Более того, поскольку представители античной цивилизации видели себя цивилизацией городских, полисных жителей, то дихотомия «город»-«не город» рано стала одним из способов определения различий между культурным сообществом и его «варварскими» соседями. Описание ряда народов как кочевых имело как позитивный (скифы, массагеты), так и негативный характер (гунны), но оно всегда было способом подчеркнуть отличие между «цивилизацией» и ее оппозицией. Этот стандарт этнографического описания был всеобъемлющим и широко распространенным.
Если позднеантичные авторы, например, Аммиан Марцеллин, еще могли позволить себе повторить Гая Юлия Цезаря
