Глубокой ночью похолодало. Декарт никогда не отличался сдержанностью, но терпел внутреннюю вражду ради «милой девочки, которая так запала в сердце». В отличие от Неизвестного, он отдал ей свое покрывало и лег на земь, ощущая как почва вытягивает тепло. Засыпая, пару раз подумал, что слукавил, надеясь изменить собственную природу. И, все же… Он был убедителен. Как для себя, так и для нее. Их отношения крепли, перерастая в нечто большее. Невинные беседы, милые прогулки, пока Неизвестный отлучался на разведку дороги. «Чего может еще пожелать мужчина?» – произнес Декарт, а про себя: «отделаться от навязчивого конкурента?». Неделя пути прошла незаметно. День за днем отряд следовал «законному» маршруту. Вместе с Амалией они проводили ночи напролет под расслабляющий треск костра. Разглядывали лунное небо, играли с тенями, как дети. В этот раз он не торопил события, не пил в ее компании, и стремился предстать в лучшем свете. На шестой день он буквально переживал новое рождение. А затем, совершил глупость. Напился, ввязался в драку – разнимать местных. Когда он возвращался к лагерю, девушка уже проснулась. Она обработала порезы, но была возмущена тем, что он скрывает от нее «зависимость». Декарт понимал: ей предстояло отведать немало «сюрпризов», но рассчитывал на свое обаяние и умение находить с женщинами общий язык. И он не сплоховал. Влияние Неизвестного на девушку таяло. Декарт подначивал ее сбежать после падения Александра.
Пока Амалия колебалась. Однако, он был уверен, что сумеет ее переубедить. «Неизвестный без тормозов. Скачет с острова на остров. Его не удержишь верностью. Да к чему объяснять? Ты сама знаешь лучше меня». Бывало, она спрашивала: «каким он видит их будущее?». Декарт отвечал неопределенно, но та требовала конкретики. Обычно, он не загадывал вперед. Поэтому, приходилось измышлять варианты, устраивающие обоих. Если намечался спор, он шел на уступки или обращал разногласия в шутку, хотя думал совершенно иначе. Основной задачей было – привязать Амалию к себе. И она велась на ухаживания, ведь до этого к ней не проявляли явного интереса. Девушка давно мечтала почувствовать себя желанной, исключительной. Той, ради кого свершают подвиги. И Декарт предоставлял ей такую возможность.
При Неизвестном они держались несколько отстраненно, но, когда его силуэт скрывался за холмом, сразу бросались в объятья, не думая о последствиях. Декарт платил наемникам, чтобы они помалкивали. Временами девушку грызло чувство вины. Ей казалось – она манипулирует Неизвестным. Тогда он разубеждал ее, сопровождая диалог активной заботой. Амалия не всегда поддавалась на ласки, как он ни добивался ее расположения. Иногда она грустнела, хотя и отвечала – «это не так». Ей нужны были какие-то гарантии, надежность. Декарт относил подобные «заскоки» к дурному обществу Неизвестного: «всех извратил…». Он объяснял ей: «Мы – не механизмы. Человеку нельзя вдолбить идеи о вечном без ущерба для реальной жизни. Всякое может получится. Надо наслаждаться настоящим и не витать в облаках». Порой он преуспевал, и Амалия подпускала ближе. Порой – связь разрывалась и Декарт терпел неудачу. Подобные эмоциональные качели выводили из себя. Пока Александр дышал, Декарт не мог самозабвенно предаваться взаимным играм. Бесила любая мелочь, сбивающая с пути. Он мирился с наличием постоянного контроля, хотя раз-другой умудрился вспылить, но не собирался склоняться перед «черноплащим оборвышем». Обыкновенное наблюдение за Неизвестным заставляло его закипать. Как беззаботно тот раздавал указания, подгонял наемников и караван. «Твое снисхождение за милю чувствуется. Я, хотя бы, искренен в своих порывах…» – так он оценивал свои достижения и влияние на окружающих. И, в чем-то они пересекались с действительностью. Когда Неизвестный поторапливал кого-то, руки чесались поддать в спину. Растущее недовольство подмывало вызвать его на дуэль. Но тут улыбалась Амалия, и вся злоба растворялась в лучезарной улыбке. Декарт забывал о проблемах и посвящал девушке оставшиеся часы. А Неизвестный всегда находился где-то там, за пределами человеческих страстей, лишь изредка спускаясь «с небес», в обыденную повседневность. Поэтому и не заподозрил странностей в поведении. Проницательный в изобличении лжи других, не замечал происходящего под носом.
С документами караван без затруднений миновал основные посты и получил официальное разрешение на въезд. Их так же осведомили о возможных беспорядках. Неизвестный заявил: «Я верю в армию и ее способность обуздать поехавших мятежников». Декарт едва не подавился от хохота: «Задал жару! Так послушаешь: двуличная скотина!».
На проходной их почти не проверяли, что выглядело странным, ведь минутой позже солдаты тормозили всех подряд, вне зависимости от ранга и должностных полномочий. Или положение Неизвестного являлось исключительным, или им банально повезло. Декарт склонялся ко второму.
Он ощутил на себе взгляд Амалии и обернулся. Девушка выглядела разочарованной.