Одна из стен была целиком выполнена из светоотражающей мозаики, имитирующей окна. Только подойдя вплотную, Неизвестный заподозрил обман. Настолько натурально были отрисованы водяные подтеки и помутнения стекла, что, казалось, прислонишься и увидишь улицу. К залу примыкало по меньшей мере, восемь дверей, помимо той, из которой он вошел. Поболтав с местным охранником, он выяснил, что за каждой из них скрывалась целая секция тюремных комнат, но, из-за привалившего народа, скидывали всех в кучу. Нищих с сумасшедшими, карманников рядом с политическими преступниками, фальшивомонетчиков с разбойниками. Разве что убийц старались держать на отдалении, а так – для всех одна статья. Он удивился, узнав, что «безумцев» наказывали точно так же, как и здравомыслящих уголовников или рецидивистов лишь за тот факт, что «они отлынивали от работы! Надо же – лекарь прописал горячие ванны, горные путешествия и запугивания! Так им курорт устраивать, вместе с оборванцами! Прогорели в карты, безумные отродья, и прячутся за болезнью, выродки! Хандра лечится плетью, а не походами!». Неизвестный и представить не мог, как провести в тесной камере десятилетия, а ведь, некоторым из них грозило пожизненное. В особенности «сумасшедшим». И все – лишь за то, что в детстве с ними плохо обращались и их отправили на принудительную госпитализацию в… тюрьму? Где раз в два месяца «безумцев» навещал врач, чтобы ознакомиться с душевным состоянием, прописывал травяные настои, и «выродка» с силой впихивали назад, в камеру. Некоторые из них отчаянно сопротивлялись, и молили о помощи. Одного из таких пациентов скрутили прямиком на глазах Неизвестного. Даже в наручниках он сжимал руки в мольбе: «клянусь, я ни в чем не виноват!», «а тебя и не обвиняют дубина, кайся в том, что отлыниваешь от работы и общества». Дверь камеры захлопнулась, а, следом запечатали и секцию. Подсел охранник: «Вот видите с кем приходится работать. Порой послушаешь их вопли и невольно напугаешься: а не заразно ли оно… безумие это. Права бабка моя покойная, что это божье наказание. И сердцем чую, что не должны они жить, а-н нет, заколышется надежда: авось исправим! Даже убийцу можно вылечить, но явно не сумасшедшего! От работы с ними тошно. Вопят, гадят под себя, несут несуразицу, иногда и поверишь, убедительно вещают, аки пророки! Безумие… чертово безумие творится, а сменишь работу – и на пол ставки не возьмут, вот и вертишься волчком на паскудной должности». Заметив, что Неизвестный его почти не слушает, охранник выругался, и пошел в холл. В одну из дверей постучали изнутри. Другой охранник отодвинул задвижку и пропустил бывшего заключенного вперед.
– Ну все! Умылся, приоделся, и готов к публике! – вышел Декарт в рубашке наизнанку.
– А как же, – указал Неизвестный.
– Твою ж… дурья башка, – и он снова скрылся в секции на час. Между тем, караул выпроводил гостей, расселил обитателей по камерам и отправился обедать. «Вам нужно особо приглашение?», но Неизвестный наотмашь махнул документом, и дежурный сторож удалился следом. «Шумоизоляция приличная, и не разберешь, где кто буянит». Настенные часы пробили полдень, затем стрелка медленно уползла к закату, но охранники не возвращались. Он дважды успел вздремнуть, пока, наконец, не устал ждать и постучался в дверь, за которой «переодевался» Декарт. Никто не отозвался, тогда он вышиб дверь.
– Ты чего так! – возмутился Декарт, обронив хлеб – дай поесть человеку!
– Нам пора…
– Где твои манеры? Совсем недавно был другим… – он прихватил за пазуху рыбу, и они направились к выходу.
– Когда меня заперли в камере я много размышлял.
– И чего надумал? – Неизвестного раздражал этот пустопорожний говор.
– Говорят, отец мой был никудышным человеком. Поехал в город на заработки, а вместо труда пристрастился к выпивке. По понедельникам лупил мать, а со вторника по субботу валялся в собственном дерьме. Однажды я зарезал его. Оказалось, куда проще, чем предполагал. Мешки… кто с дерьмом, кто с бабочками, вставляешь кинжал, проворачиваешь – и из всех: от святоши до пропойцы, валится одинаковая вонь. Голоса разные, а по нутру – одно и то же. Так я и понял, что от никудышной жизни необходимо брать все. Мертвой хваткой, не скупится на злобу, и припоминать все события.
– Поэтому ты сохнешь по Александру?
– Лучше скажи, зачем вызволил и с чего мне тебе помогать?
– Ты жаждешь мести? Пожалуйста, я не вмешиваюсь в личные счеты.
– Я слышал, что на острове Цепей ты позволил виновнику всех бед сбежать. Причем, одолжил ему один из быстрейших кораблей. Вдруг и здесь зачешется дух морализаторства. Что тогда? Я стану твоим врагом и меня арестует армия твоих болванчиков? А ведь благодаря мне они узнали «кто же такой Неизвестный!». Ты и пальцем не ударил, втихаря объявился на острове, и выжидал чьих-то действий. Так поступает последняя скотина.
– Славно поладили, не запереть ли… – но Декарт резво вытащил из ботинка нож, – а попробуй. Нет? Тогда идем в паре. Друзья навечно. Без меня – ты никудышный реформатор.
– У меня есть торговец и солдаты.