Где — то на Северо — Востоке, за Штормовым заливом стоял форпост надежды — Последний Предел.
Неизвестный хотел бы на него поглядеть, и обязательно сделает это, если появится возможность.
Ближе к восточному краю мирового океана находился Рокмейнселл — крупнейший город Севергарда и личный дворец императора, с выбитыми проходами в самой скале.
До него на пароме месяцы пути, а паромы сейчас не ходят, дирижабли — и то редкость, бушующие ветры кладут их один за другим.
Более доступным местом, которое он и считал своей конечной целью была столица империи — Остермол.
Но и туда путь преграждали Водоворот Алчный и заледеневшая волна, возвышающаяся на сотню метров выше уровня мирового океана.
Что самое удивительное, так это то, что воды вокруг волны не обратились в лед, и вечно стоящее солнце, которое можно было четко разглядеть только рядом с этой волной, ни капли не подтачивало ее силы, и она мирно возвышалась уже два десятка лет. Застывая гребнем, готовым обрушиться на западные земли, они, как заколдованная змея в трансе, колыхалась, скидывая мелкие капли в океан.
Ходили слухи, что место этой стены — это стык двух противоборствующих сил — Запада, который до катаклизма выступал против личных целей, и Востока, который все — таки это сделал. Но сама мысль об этом казалась бредовой.
Больше никаких обозначений его рисованная от руки карта не содержала.
Он хотел познакомиться с более детальной, ведь только на бумаге все так просто, в жизни ему еще стоит преодолеть не одну сотню километров, на своих двоих или любыми другими подручными средствами.
— Все не так просто, все не так просто — он немного сожалел, что когда — то согласился на эту затею. Но он так — же и знал свой характер: Пока для него покой недосягаем, но он надеялся, что это пройдет. Со временем.
Неизвестный подозревал, что все его воспоминания об отце были порождены каким — то детским, наивным суеверием в возможность его воскрешения. Он часто думал о нем, и от осознания этого ему становилось еще больней. Воспоминания кровоточили как ранки.
Альфредо сказал, что стоило захоронить в отдаленном уголке своей маленькой вселенной все причиняющие боль воспоминания и настроиться приятие хорошего, радуясь мгновению.
Но он не мог… Предавать прошлое забвению — Неизвестный считал это признаком черствости.
Он достал чашку, налил в нее чай из термоса, и под размеренный гул работающих под водой моторов, пил его маленькими глотками, смакуя. Как бы не угодить в водовороты…
Он вспомнил о том, что у него есть радио. Но сколько раз он его не включал — не слышалось с приемника хороших вестей.
Долго раздумывал: стоит ли рискнуть снова, чтобы услышать очередную историю чужой боли, и злобный смех за кулисами.
Передачи, где каждое утро приходит один и тот — же любитель развлечься, публично оповещает о своем прибытии, и начинает следственный досмотр.
Нет, он не хотел, но уже было поздно.
Рука нашарила под скамейкой маленький металлический кирпичик с антенной, и он потянул на себя регулятор громкости.
В эфире слышалось только шипение подобное голосу змеи, но его оно не пугало.
Он встал, подошел к штурвалу, и медленно под размеренное шипение с полуприкрытыми глазами под лунным небом направлял свое маленькое суденышко вперед, как выразилась Амалия: мореплаватель и первооткрыватель.
Кем легко стать в брошенном богами мире.
Рано утром, когда сквозь сумеречный туман прямиком в закрытые глаза Неизвестного ударили едва просачиваемые лучики, он расслышал далекую песнь.
Считая, что еще спит, он протер глаза, но музыка не ослабевала и не растворялась в белой пелене с темными облаками.
Мягкие ноты вытекали из удивительной на взгляд Неизвестного коробки, и он заслушался ее до полдня.
Его отвлек не прекращавшийся уже с пол часа однотипный звук — шарик из Стагмина, закрепленный на мачте жужжал. Его состав позволял «предсказывать» появление волн. Стагмин реагировал на сдвиги в воде и нагревался, пока его трение не сменялось в непрерывный поток звуков.
Стагмин действовал как надо только на небольших судах, размеры которых не превышали трех — четырех рыбацких лодок, потому для флота он часто оказывался бесполезным.
Неизвестный приподнялся на цыпочки, и, дотянувшись до подвесной сетки растер его бок. Шар успокоившись, притих. — Вот так, дружок! — проговорил бодро Неизвестный. Забавный полу пушистый комок — легко перепутать с свернувшейся в клубок кошкой.
Наконец он обернулся и увидел стоявшую в дверном проеме Амалию, облокотившуюся на дверцу, ведущую из каюты. Она глядела то ли на него, толи мимо него, и нервно теребила тонкую золотую цепочку, висящую на шее.
Ему хотелось пожалеть ее, но для жалости нет столько места в его сердце.
Непригоже жалеть человека вечно, он должен частично справиться самостоятельно, хотя сам Неизвестный, по — своим воспоминаниям не справлялся. Единственное отличие: Он хорошо скрывал эмоции.
Поэтому они провели весь день без особых разговоров, и вечером, когда Амалия снова легла в кровать, он опять вышел из кабины.
Постоял немного, вдыхая холодный воздух, и вернулся назад.
