Однако я абсолютно уверен, что при всём своём истощении княжна дошла бы и сама.
Она слабым, но повелительным жестом отсылает…
…не горничную какую, а троих быков-телохранителей.
Просит меня сесть рядом. А потом трёт виски и медленно клонится мне на плечо. Твою ж мать… Приходится приобнять больную девушку, не сидеть же истуканом, если ей явно нехорошо. Надеюсь, жениться меня после этого не заставят? В конце концов, она меня старше лет на восемь…
– Синдром такой синдром, – громко жалуется она. – Простите, князь, я буквально две минуты так посижу.
И очень тихо, практически одними губами, продолжает совершенно другим тоном:
– Я, блин, понятия не имею, где тут ещё камеры. Уверена, что везде понатыканы. Но всё лучше, чем в доме. Вы действительно князь Каменский?
– Да.
– А что тогда вы делали в разломе?
– В каком разломе?
– Да бросьте! Я помню урывками… Но вас я точно там помню.
– Вот это вам действительно примерещилось, княжна.
Она внезапно подтягивает на качели ноги, сворачивается клубком и обнимает меня за шею, кладёт голову на грудь. Но не так, как это делают горящие страстью женщины. Она прижимается ко мне как к отцу. Словно ищет защиты.
Очень убедительная для окружающих поза. Телохранители стоят метрах в тридцати от нас. С вытянутыми шеями и раскрытыми ртами. Но не подходят.
Мне остаётся только подыграть. Делаю растерянное лицо и глажу княжну по голове. Как щенка.
– Примерещилось?! Не делайте из меня дуру, князь, – злобно шепчет она. – И синдрома у меня никакого нет, если что. Но как ещё я могу с вами поговорить? Понимаю, что вы что-то страшное скрываете. И боюсь я, вообще-то, вас!
– Совершенно напрасно.
– Может, и так. А что мне делать? Да, вы меня оттуда вытащили. Но я же не знаю – зачем!
– Я вытащил вас из поместья барона Васильева. Чтобы вернуть домой. Если бы вы были мне нужны для чего-то другого, я не отдал бы вас отцу, верно?
– Это я понимаю. Но какое поместье?! Мы же были, были в разломе! И я, и вы! Я ещё в лесу вас узнала. Значит, вы из этих… Если не признаетесь – я действительно всё отцу расскажу.
– Рассказывайте на здоровье, – соглашаюсь. – В бреду чего только не говорят.
– Пожалуйста, я вас умоляю! Мне нужно знать, что со мной было.
– Да я всё рассказал вашему отцу. Я вас нашёл в поместье барона Васильева, вы были без чувств… И всё это подтвердилось, можете у князя спросить. А уж как вы к барону попали – я без понятия.
– Врёте, – зло шепчет она. – Значит, так, князь. Я ничего никому не скажу. Но и вам не расскажу тоже. А мне есть что рассказать! Это я разлом урывками помню. А вот всё остальное – отлично. И раз вы меня отцу отдали, а не тем ублюдкам – то, значит, вы в разломе какое-то следствие вели против них. И я знаю, что в разлом ходить можно, можно!
– Ну что вы, какое следствие? Против кого следствие?
– Да если б я знала! Они отца шантажировали, да? Иначе бы ведь меня убили. Я боюсь, что он не отмоется, если узнают. Потому что там такая дрянь…
Ольга Назарова не сказала мне практически ничего. Но понятно, что она может быть очень ценным свидетелем. Ублюдки, о которых она говорит, – из «Братства свободных».
Матвей сказал, что заговор будет раскрыт на осеннем балу у императора. Значит, сейчас свидетели уже не особо нужны. А потом они будут нужны разве что для уточнений приговоров.
А вот мне свидетель моего пребывания в разломе не нужен совсем. Ни сейчас, ни потом. Но не убивать же её…
– Вы бредите, Ольга, – уверенно повторяю я.
– Сам ты дебил, – цедит она.
– Расскажите всё отцу. У меня вот нет секретов от князя Назарова.
– Я буду болеть ещё пару недель, – говорит она. – Меньше не выйдет. А потом я тебя найду, князь. Ты или герой, или чудовище. И я хочу знать, что грозит мне и моему отцу. А теперь зови телохранителей и говори, что мне плохо. Папа! – вдруг кричит она. – Папочка!
И вцепляется в меня ещё крепче.
Свободной рукой отчаянно машу мужикам, и они бегут к качелям.
А княжна Назарова продолжает представление: начинает рыдать и вопить уже в голос:
– Папочка, не бросай меня! Папа, папа!
Оторвать её от меня получается с трудом.
Коротко объясняю:
– Она решила, что я её отец.
К нам со всех ног летит Назаров.
Княжну кое-как успокаивают и уносят в дом. Она при этом вцепляется в одного из быков, называя папой уже его. А Назаров скомканно прощается со мной.
– Я понял, что всё плохо, – вздыхает он. – Простите за эту сцену, Никита.
– Она не виновата, как и вы. Зовите, если опять понадоблюсь.
– Да-да, спасибо. Но видите, у неё от вашего разговора припадок какой-то…
Он машет рукой и уходит.
А я еду в клуб «Золотой гранат», куда должны подойти мои парни, и пытаюсь выбросить Ольгу Назарову из головы.
Вряд ли отец выпустит её из особняка и через две недели.
Не узнать девчонке, герой я или чудовище. Оно и к лучшему.
Граф Владимир Горчаков уже час ждал императора. И это было плохим знаком. Обычно Александр Третий не заставлял подданных переминаться с ноги на ногу в пустом кабинете.
