«Прошу привлечь к партийной ответственности начальника сталелитейного цеха за нанесенное мне оскорбление. При всей бригаде она мне сказала: «Ты врешь!»
И это была правда.
Текущий ремонт миксера остановил сталелитейный цех. Коломийцев просил на ремонт только один час. Но вот прошло полтора часа, а чугуна нет. Спрашиваю у Коломийцева: «В чем дело?» Он в недоумении разводит руками: «Это твои чугун не берут, у меня все готово». — «Да как же так! Люди стоят с ковшом, ждут. Давай наливай чугун!» Однако миксер не был готов к работе, и тогда-то вырвались у меня слова: «Чего же ты врешь и на людей клевету возводишь?»
И вот обида, в заявлении на имя партийной организации строго сказано:
«Слово «врешь» некультурное и начальник сталелитейного повела себя безответственно».
— Да ты шагу без всяких выражений не ступишь, — напустилась на мастера Евдокия Тихоновна, — а тут за правду, в глаза сказанную, заявление! Да еще в какой-то безответственности винишь. Ты только время отнимаешь у всех. Видно, Коломийцев, делать тебе нечего.
Заявление Коломийцев забрал, но неприятный осадок все-таки остался. Ведь это была просто придирка — не к начальнику цеха, а к женщине — начальнику цеха. Что ж, впредь наука: наверное, с нас, женщин, спрос выше. И, видимо, надо лучше знать людей, с которыми работаешь. Вот Бредихин, чего только не говорят о нем!
— С ним будьте осторожнее, — предупреждает заместитель начальника цеха. — Очень тяжелый человек. Вы ему поручили обучение сталеваров, это может кончиться неприятностью. Даже Павленко его побаивается. Чуть что, он кричит: «А ну, пошли отсюда к . . .»
— Кому-нибудь врезать, на это он мастер, второго такого на всем заводе не найти, — подтверждали рабочие.
А Павленко, тот, что «побаивается», отзывался о Бредихине коротко: «Работает как метеор». Работал он, надо признать, и впрямь виртуозно. Пробу берет — приятно смотреть: ровно столько, сколько вмещает стаканчик. Движения размашистые, точные, с силой забросит доломитную массу в конвертер, длинной ложкой прижмет ее — ловко, изящно, скульптурно. Хроничев не проверял его, только приговаривал: «Сделано по-бредихински, скорее кирпич сработается, чем место, которое он ремонтировал».
Мастера утверждали, что, очищая горловину, он срезает, словно бритвой, налипший металл, а кирпич всегда цел. «Работник золотой, — хвалил его Иван Николаевич и добавлял: — Но нелюдим».
Почему же нелюдим? Ведь охотно показал мне, как чистит горловину. Правда, разговаривал мало, все больше «так» или «не так», но доброжелательно. Подробно объяснил, что к чему… Ругань его слышала и видела: озлоблен он чем-то и весь какой-то колючий.
Осторожно, чтобы не разбередить человека, разузнала некоторые подробности его жизни. Выяснилось, он сибиряк, недавно остался без жены и сам растит шестилетнюю дочку. Квартирные условия неважные, но никогда ни о чем он не просил, этот «тяжелый человек», хотя в цехе уже три года.
В те дни проводился набор на курсы мастеров. Узнав, что он попал в число кандидатов, Бредихин первым делом направился к мастеру и начал возражать в излюбленных своих выражениях. Но Хроничев сказал, что он тут ни при чем, в список его включил начальник цеха. И вот после рапорта, дождавшись, когда все разошлись. Бредихин перешагнул порог моего кабинета. Он уже вымылся, переоделся. Наконец-то разглядела его как следует. Светлые, смекалистые глаза, волевой рот, белые крепкие зубы, немного выступающие скулы.
— На курсы я не пойду, — отрезал сталевар, не поднимая глаз от пола.
— Жаль, думала мастером вас поставить после курсов.
Бредихин помолчал, а потом с трудом выдавил из себя:
— Не могу я сейчас на учебу…
Мы разговорились. И то ли почувствовав искреннее отношение к себе, то ли потому, что не мог больше молчать о своем, — этот «нелюдим» после некоторого раздумья рассказал, как сложилась его жизнь.
