Да, ощущение значимости своего труда будило инициативу. Цех стал работать ровнее. Не могло не радовать и другое: чуткие к проявлению внимания, не показного, не официального (никогда, впрочем, не исключавшего требовательности), люди видели теперь в своих руководителях не только начальника цеха, смены, не только мастера, они замечали, что мы переживаем каждый их промах, гордимся каждым их успехом. Это объединяло. И «субординация» уже не мешала становиться друзьями.
Большим другом для многих была Евдокия Тихоновна — машинист подъемника, член нашего цехового партбюро.
Девятнадцать лет проработала эта скромная женщина в цехе. Сначала убирала двор, а когда «грамоте научилась, машинистом подъемника поставили», — рассказывала она мне в одну из ночных смен.
— Моложе была, хотела в сталевары, и вот почему: если присмотреться, сталь, она всему крепость дает… Машинам, домам, нож на кухне — и тот стальной. Бывало, хожу по цеху, мусор собираю, на что ни посмотрю, все металл — и рельсы, и лопаты, и гвозди. Выходит, чтоб сильным быть, думаю я, и человек должен характер иметь как сталь. Тогда он всем нужный, и во всем крепость проявит.
Евдокия Тихоновна испытующе посмотрела на меня, словно раздумывая, сказать ли о самом потаенном, и, помолчав, решилась:
— Когда пришло горе ко мне, — сперва похоронила сына, Мефодия, а потом и мужа, осталась я одна и решила: пойду сталь варить вместо Корнея…
Однако в сталевары не взяли, сказали — трудно. Поставили на подъемник. А если вдуматься, то и здесь тоже сталь варить помогаешь. Подкатят вагонетки рабочие — всматриваюсь: что за материал, не загрязнит ли металл? Рабочие смеются: «Тетя Дуся, ты как инспектор, все проверяешь». И правда, если увижу, что материал плохой, — не пропущу ни за что!.. Ведь сталь делаем — она крепость, силу народу дает. К ней уважение иметь надо. Ребятки не обижаются, что проверяю материал, а только больше старания вкладывают в свою работу.
И хотя в голосе Евдокии Тихоновны звучат не по-женски твердые интонации, но в глазах столько тепла, что понятно, почему в бригаде и молодые парни и люди зрелого возраста с почтением называют ее не иначе как мать.
Как-то вечером я заглянула к ней домой.
Вошла и в первый миг не узнала Евдокию Тихоновну: такая она была домашняя и в то же время величественная, — думающая мать. Она сидела на стуле с высокой спинкой. Русые волосы с сединой гладко зачесаны, на обветренном, опаленном лице выделялись своей белизной высокий лоб и маленькие уши. Поверх широкой темной юбки — черная, в горошек, кофта. Под ногами скамеечка, на коленях большой дымчатый кот с круглой добродушной мордой, в руках книга.
Евдокия Тихоновна не слышала, как я вошла, продолжала читать. Она вздрогнула, увидев меня, очки в железной оправе упали на пол, кот, испугавшись, спрыгнул с колен и с удивлением уставился на хозяйку.
— Вот не ожидала… Да что же мы стоим? Садись… — И смотрит на меня с тревогой: «Не печаль ли какая привела?» Те же глаза, широко открытые молодые, глядят с фотографии, всматриваясь во все, излучая добро «не мягкое — стальное, чтобы если помочь человеку, то дать ему опору в жизни», как говаривала часто Евдокия Тихоновна. Рядом — на стене портрет Корнея Самойловича, в петлице цветок, а взгляд открытый, острый.
— Как свадьбу сыграли, пошли к фотографу, чтоб память оставить, — проследив за моим взглядом, пояснила Евдокия Тихоновна. — Сохранила, хоть и жить было негде…
На полу дорожка из разноцветных лоскутков.
— Представь, купила коврик, он и красивый, и ходить по нему приятно, а дерюжку все же оставила — пусть напоминает, что и такое было… Красивое всегда виделось и хотелось его, а достаток был невелик, вот и собирала лоскуток к лоскутку… — Посидела, подумала.
— Матрену, что в цехе нашем, знаешь? Она все твердит, что рабочему человеку не до красоты, я же ее уверяю, чтобы хорошо работать, надо красиво все делать и красиво жить. И поверишь, мы обе работали раньше по двору, а жили разно, и сейчас не хочет никак она себя сломать — и живет как попало, да и в работе неаккуратна. А руки у нас вроде одинаковые…
Евдокия Тихоновна плавным движением натруженных рук разгладила и без того гладкую, без единой морщинки, яркую скатерку на столе, поправила стоявшие в синей фаянсовой вазочке три чайные розы, вздохнула:
— Мефодий мой любил цветы… Характером был крепкий, а уж птиц и цветы любил, страсть! Бывало, придет из школы, а в последние годы — с работы, редко когда не принесет три цветка: мне, значит, отцу, а один себе. И поставит в эту вот вазочку. Корнею моему нравилось… А теперь я за Мефодия так делаю…
Слез нет, только постоянная, не затуманенная ничем память о тех, кто дорог сердцу.
В правом углу висит портрет Ленина. Под ним в черной рамке фотография мальчугана лет четырнадцати — те же материнские вдумчивые глаза.
