Наконец наступил день, когда днище было готово. Установили его, как обычно, на тележку, которая подавалась к конвертеру паровозом. Чтобы на днище не попала влага, — огнеупоры из доломитной массы от соприкосновения с водой разлагаются, — его тщательно укрыли брезентом, проверили: нет ли где щелочки, куда могли бы проникнуть не только брызги, но и пар от паровоза. За опытным днищем следил весь коллектив: ведь «смолу инженеры наши сами готовили, без молчуна». Так рабочие называли Бергера.
И вот тележка на гидравлическом столе. Уже снят брезент, днище плавно поднимается вверх, и вдруг — на плунжерном насосе, который поднимает стол с днищем, вырвало прокладку, и хлынула вода. Авария!.. Экспериментальное днище, которое должно было ответить на вопрос: можно ли на нашей, отечественной, смоле изготовлять огнеупоры, залило водой. Казалось, весь цех застонал от боли.
— Лучше бы ты нож мне в сердце всадил, чем допустил такую аварию, — сердито выговаривал Иван Николаевич бригадиру слесарей. Дмитриевский от горя схватился за голову, да так и застыл. Я же нечеловеческими усилиями выдержала этот удар и незамедлительно распорядилась приступить к изготовлению нового днища. Это несколько успокоило людей, растерянно смотревших на красивое, но уже непригодное для работы днище.
Эксперимент возобновился в тот же день и шел круглосуточно. Цех по производству огнеупоров был превращен, по существу, в лабораторию. Чтобы не останавливать сталелитейный цех, одновременно готовили огнеупоры и по старой технологии.
Лучший трамбовщик Сухоручко сутками не выходил из цеха, вместе с товарищами трамбовал опытное днище. Так же работал и Максим Шульгин, специалист по изготовлению доломитной массы. Когда его спрашивали: «Скажи, Максим, как ты ее готовишь, что она словно густая сметана?», он отвечал: «А шут его знает, видать душой».
Но мы-то знали, как это ему удается, — не формально, не по инструкции, а с желанием и ответственностью работал Максим.
— Федя, ну куда ты спешишь? Пощупай, чувствуешь, масса-то еще холодноватая, да и комковата? — озабоченно говорил он своему сменщику.
А тот сперва посмотрит на термометр, потом, с удивлением, на Максима.
— Да как же холодноватая, ежели термометр показывает то, что нужно? Да и вообще, чего ты тут крутишься под ногами, смена-то твоя вон когда кончилась?..
Но Шульгин не отступал:
— Так ты здесь только смерил, а в другом месте? Помешай еще немного. И не отступался, пока масса не сделана «как надобно быть».
Инженера Дмитриевского видели то в смоловарке, то у печей, у вагранок, — ведь доломит должен быть обожжен намертво. Иначе он будет поглощать влагу и углекислоту, а для огнеупоров это смерть.
На учет взяты были все факторы, влияющие на стойкость. «Каждый штрих должен отрабатываться до блеска», — твердил всем Дмитриевский и сам так делал.
Наконец опытное днище готово. Устанавливали его на тележку, казалось, все — начиная от доломитчиков и каменщиков, кончая сталеварами и слесарями.
— Смотри, Коля, как блестит, будто стальное, — заметил один из сталеваров.
— Стальное, не стальное, а, похоже, графитовое, — поправил его товарищ.
— А по мне, — вроде бы это большой, хорошо обожженный кирпич, — вставил свое слово каменщик.
— Ну уж, не скажи! — возразил бригадир слесарей, заядлый рыбак, — Это тебе, как каменщику, а мне оно видится куском крепкой скалы.
Мы, как почетный эскорт, сопровождали днище до сталелитейного цеха, ревниво следили за каждым движением тележки. Машинист паровоза подавал его задним ходом медленно, словно вез тончайший фарфор. В цехе идеальный порядок, гидравлические столы блистали чистотой. Перед тем как его поставить — механик цеха сам несколько раз проверял в работе каждый стол.
На какой же конвертер его установить? Третий конвертер — самый любимый, «везучий» и стойкий. Каменщики с любовью футеровали его: «Не конвертер, а игрушка, сам в руки дается». Сталевары называли его «Добрыней». Он быстрее других давал плавку, без лишних кантовок, а «горловина чуть ли не сама чистится». А ведь по конструкции конвертер этот ничем не отличался от других, разве что стоял против кузницы и печь по нагреву ферромарганца находилась с ним рядом. «Добрыней» же стал он, видимо, потому, что однажды полюбив, люди начали лучше за ним смотреть, лучше футеровать, добросовестно делать горячие ремонты, чаще на нем работать. И конвертер сторицей воздавал им за эти заботы.
Опытное днище, с общего молчаливого согласия, установили именно на «Добрыню». И работало это днище, словно не желая обмануть наши надежды, стараясь поддержать авторитет конвертера. Тридцать пять плавок!
— Я бы рискнул еще на пять, — говорил Иван Трифонович. — Хотя толщина у него уже маленькая, но работает оно равномерно, не подведет.
Рисковать было ни к чему, ведь главное достигнуто — мы доказали, что можно обойтись без импорта, «Вот в чем гвоздь вопроса», — говорили рабочие.
