После экспериментального днища пришлось еще немало повозиться, пока стойкость днищ на отечественной смоле была полностью освоена и в серийном производстве. И тогда мы начали преодолевать последний, не менее важный барьер — испытание смолы на кирпичах для футеровки конвертеров. Только тогда можно будет говорить об окончательной победе.
Каждый кирпич рабочие-прессовщики тоже обрабатывали с «душой». И хотя весил «кирпичик» почти пятьдесят килограммов, они, держа его в руках на весу, сначала любовно осматривали, и только убедившись, что он без изъяна, укладывали в штабель.
Каменщики день-деньской топтались у пресса. «Ишь ты, контролеры какие, мы сами не хуже вас следим», — ворчали доломитчики, но все же им было приятно, что за их работой следит чуть ли не весь цех. Доломитная в эти дни была по-особому празднична, везде чисто, рабочие, не сговариваясь, приходили в цех в свежевыстиранных спецовках.
Кирпич на платформу укладывали сами каменщики, укрывали его брезентом, чтобы не промочило, не продуло влагой какой или паром.
— Тебя-то, Андрюха, нам только и не хватало в помощники, — со смехом встретили они старшего сталевара, забыв, как еще совсем недавно сами «контролировали» доломитчиков, занимавшихся обжигом экспериментальных днищ и прессующих кирпич.
— Главное дело, ребята, швы, — внимательно следя за укладкой кирпичей, наставлял каменщиков Иван Николаевич. — Будут аккуратные — будет и работа гладко идти.
И стоял подолгу, наблюдая за кладкой, а сталевары и не думали обижаться, что обер-мастер словно бы забыл о них.
Самое основное теперь — правильно обжечь вновь выфутерованный конвертер. Старший мастер каменщиков Макар Фомич сам наблюдал за подготовкой дров: «Чтобы сухие были, как спички». А рабочие рады стараться — собирают все самое сухое, даже дверки от шкафчиков для спецодежды сняли.
— Они же старенькие, их все равно ремонтировать, — в ответ на укоризненный взгляд Макара Фомича оправдывается кто-то, — а тут такое дело. Мы и кокс руками выбирали…
Когда зажгли огонь для обжига конвертера, Иван Николаевич вынужден был выдворить с площадки «сочувствующих». Но они стояли внизу, в сторонке, чтобы не мешать, и не уходили домой, хотя смена давно кончилась. Многие дождались или прибегали из дома, когда каменщики сдали конвертер — «принимайте, ребята, как облитой», — а дождавшись, остались в цехе, чтобы увидеть и первую плавку.
Первую плавку вел сам Иван Николаевич. Когда были слиты шлак, металл и мы заглянули в конвертер, он блестел, словно отшлифованный. «Как глазурованное, как кувшинчики дяди Матюши» — подумалось мне. «Никаких швов!» — воскликнул кто-то. О жаре все забыли, смотрели в него и не могли насмотреться, и радости не было конца, хотя испытание кирпича на стойкость только началось. Но мы надеялись и верили в успех, и наконец снова получили обнадеживающие результаты.
Теперь шло время на освоение и широкую проверку эксперимента. В эту работу включился коллективный разум. — бригадир слесарей разработал новой конструкции боек для трамбовки днища. Рабочие на вагранке предлагали изменить несколько режим обжига доломита.
— Вот на свой риск испытал и намертво обжег, — с горящими глазами глядя на кусок доломита, доказывал старший с вагранки. А Вася, наш новый смоловар, быстро освоил квалификацию, очень ревностно относился к своим обязанностям, тоже ходил и «контролировал» своих товарищей по работе.
— Поверь, что смола лучше быть не может, куда той фашистской до нашей, только уж ты не подкачай на обжиге, — говорил он мастеру обжиговой печи, который ему в отцы годился не только по летам, но и по опыту работы.
И стремление всего коллектива освоить отечественную смолу, повысить стойкость не могло не привести к победе.
В конце концов мы отказались от импортной смолы, а на своей, отечественной, сумели улучшить качество днищ и кирпича.
С этой победой нас поздравил нарком черной металлургии.
— Что стойкость стала выше, это хорошо. Что сталь живее пошла, еще лучше, — говорил Шульгин, рабочий-смеситель. — Но, главное, фашизму германскому шиш показали, вот в чем гвоздь!
— Эх, мне бы сейчас, мать честная, сбросить годков этак пятнадцать — двадцать, в пляс бы пустился! — радовался Иван Николаевич. — Где же это видано, чтоб русский народ зависел от кого-то… Раз такое дело, нам сейчас и работу поднять надо, чтобы тошно стало тому фашизму. Больше стали дадим, крепче будем, а крепость нам завсегда нужна.
А Дмитриевский, похудевший, усталый после всех экспериментов, признался:
— Мне кажется, только теперь я свободно вздохнул.
Но мы на этом не успокоились.
Да и как тут успокаиваться? Стойкость футеровки сто тридцать, оказывается, не предел — есть отдельные случаи и сто пятьдесят — значит, надо и такое закрепить. За смену выдали тридцать плавок вместо бытующих шестнадцати — значит, и так можно работать. А раз можно, то и нужно.
И наши беспокойные сердца вновь ищут…
— …Так выпьем за то, чтобы сталь лилась полноводной рекой, чтобы росла и множилась славная наша металлургия, чтобы нам идти в шеренгах передовых!
