Дружное «ура!» несется в ответ на тост, произнесенный Алехиным. И снова: «Горько!.. Горько!..»
Мы гуляли на свадьбе Андрея и Зойки, здесь почти все сталевары, кроме тех, кто сейчас стоит у конвертеров.
Андрей, старший сталевар первой бригады, сияет от счастья — три горьких и сладких года завершились тем, о чем он мечтал, чего добивался: Зойка, лаборантка, стала его подругой.
Зойкины взволнованные глаза светятся голубизной, лицо дышит юностью, на нем легкий румянец. Волосы рассыпались золотым каскадом.
Иван Трифонович — посаженый отец, а Евдокия Тихоновна — посаженая мать, так просили жених и невеста. Меня пригласили в свидетели, и хотя времени было в обрез, прямо с бюро горкома поехала с ними в загс.
Свадьба удалась на славу. Танцы под баян сменяются залихватскими рабочими частушками. А наш-то Иван Трифонович? И поет и гопака отплясывает — да еще как! — со всеми коленцами. Веселый, здоровый народ, наши сталевары… Завод для них, что дом родной, интересы каждой семьи и даже, казалось бы, такое сугубо личное, как свадьба, слиты воедино с цехом, с главным делом нашей жизни. И даже во время такого честного пира, а нетрезвых за столом нет. Впрочем, чему удивляться? У нас в рабочем поселке пьянство не в почете, можно сказать, его и не было. И все по той же причине…
Размышления мои прервал голос обер-мастера:
— Уважь, выпей, как подобает сталевару, за жениха и невесту, за всех нас, за рабочих людей, — и Иван Николаевич подает мне граненую стопку, наполненную до краев водкой. Возле него, по левую руку, стоит жена, Анна Семеновна, с правой стороны — три сына, тоже сталевары. Выжидающе, с улыбкой смотрят на меня и остальные.
Не успела сообразить, что к чему, а стопка уже в моих руках. Как себя повести?.. Уважить надо бы, но правильно ли будет, да и смогу ли? Не пила никогда… Металлурги, что правда, то правда, пить умеют, но и меру знают, умеют и веселиться, значит, и мне нельзя иначе… Залпом выпила, стараясь сохранить спокойствие, не спеша взяла вилку, пододвинула тарелку с винегретом.
— Спасибо, что не побрезговала, уважила нас! — По искреннему возгласу Анны Семеновны поняла, что поступила правильно. И совсем вроде бы не к месту вспомнился смешной, на первый взгляд, а вообще-то очень поучительный случай, свидетелем которого я оказалась однажды в дни студенческой практики.
— Послушайте! — и под общий смех рассказываю, как в цехе четверо рабочих несли на своих плечах длинный, наподобие гроба, ящик, на котором был наклеен плакат «Хороним раба божьего Якова Федотовича» с нарисованными под этой надписью пустыми бутылками из-под водки и тощей воблой. За гробом, упираясь: «Да будет вам… пустите… на кой ляд…», шел «раб божий», собственной персоной, вернее, двое сталеваров вели его, да так крепко держали под руки, что лежи он в гробу, ему и впрямь было бы там куда легче перевернуться, нежели уклониться от взглядов — любопытных, откровенно презрительных, хмурых, осуждающих — и язвительных реплик участников «похоронной процессии».
Яков, первый подручный сталевара, частенько являлся в цех навеселе, но сколько с ним ни говорили, как ни бились, — ничего не помогало. Терпение его товарищей истощилось: когда он опять появился на работе «под газами», бригада и устроила ему эти пышные «похороны». Якова проняло. «Завяжу это дело морским узлом, и баста!» — сгорая от стыда, заявил он перед лицом всей бригады. И действительно, с того дня как отрезало, в рот больше не брал спиртного; сказался характер моряка: до этого он служил на флоте…
Рассказываю, все вокруг меня хохочут, и вдруг — что такое? — обеденный стол стал приподниматься, куда-то вбок сместился потолок… Это напомнила о себе выпитая стопка. Я, что называется, взяла себя в руки, и никто наверное ничего не заметил.
Но то, что начальник цеха «не побрезговала, уважила нас», пошло даже по поселку. А в цехе присовокупили к этому и то, что «по-нашему себя вела, когда металл выплеснулся», и вспомнили — как предыдущий начальник пришел однажды в цех к моменту, когда машинист паровоза подавал кадку под слив шлака. Тормоз не сработал, кадка пошла вперед, шлак попал на паровоз, будка загорелась. Машинист не бросил своего места, пока не затормозил, и чудом спасся. В конвертере готовая плавка, она теряет тепло, застынет — и тогда катастрофа, а начальник схватил машиниста за шиворот и писклявым голосом кричал: «Кто тебя просил сюда заехать?» Не о работе, не о человеке думал, а об своей злости, а вот наш начальник — горела, но стояла — нам пример показывала — я так понимаю: об нас тогда думала…
Алехин, передавая мне этот разговор рабочих, поднял указательный палец и многозначительно произнес: «Вот и смекай, как надо руководителю себя вести!» Этот разговор произошел позже, а тогда на свадьбе начальник с трудом выдержала испытание после выпитого.
А Иван Николаевич на прощание:
— Ты только не обижайся, а выпить надо было — ведь начальник! Хотя и так к тебе с уважением, ну а раз и здесь показала себя достойно, то это уже закреплено железно.
