Быстро подвязываем к передней части гусеницы подготовленное на всякий пожарный случай бревно.
— Давай чуть выше! — подает голос кто-то.
— Да ты что? Ниже надо, а не выше, — возражают сразу несколько человек.
Здесь не место для дискуссий, и капитан Пустовойтов тактично поправляет спорщиков:
— Чуть-чуть влево! Так держать! — командует он механику-водителю. — Теперь прямо, так… Подбавь чуток оборотов… Давай на полный!
И машина вытащена.
К рассвету эшелон был разгружен. Едва последняя машина вползла по черноземному болоту в лес, как над полустанком вновь повисли вражеские бомбовозы. Ребята на радостях отбили чечетку и показали им «кукиш с маком».
И вот именно в разгар всех этих событий — поездка в тыл. Ворочаюсь на своем топчане, плотно закрыв глаза, казалось бы, спи, коли выдалась такая редкая возможность, но, как на зло, сон нейдет. А тут вдруг до слуха донеслось:
— Выжгли во мне веру в людей…
«Страшные слова! Как жить без веры в людей?» — думаю я.
Лежу закрыв глаза и мысленно прослеживаю тот необычный путь, что пройден от завода до этой теплушки. Сколько невероятных событий, какое множество различных людей встретилось на этом нелегком пути и какое при этом необыкновенное единство этих различных характеров в борьбе с врагом.
И вдруг: «Выжгли во мне веру в людей», — какие страшные слова!
Так же как человеку нельзя жить без людей, так и нельзя без веры в людей жить — мысленно твержу я ему, но не вмешиваюсь, не врываюсь в этот разговор. А солдат тем временем изливает свою душу фронтовому другу.
Шофером работал он в колхозе, а кладовщик этакая подлая душонка, перед всеми трусцой ходил, начальству угодливо заглядывал в глаза и тащил из колхоза поросят и птицу, муку и мед, все это на машину да на базар.
Не стерпел этого Шевчук, взял, да обо всем председателю колхоза написал.
— И вот виновным оказался — на меня сумели все свалить. А ты говоришь: верить надо людям. Нет, Филимон, даже тебе и то верить не могу, хотя человек ты вроде хороший. Правильно мне мать говорила, когда засудили: «Ты, сынок, верь только самому себе и тем, кто одной кровинушки с тобой, а чужой человек, что темный лес». На поверку оно так и получилось.
При этих словах меня словно ветром снесло с «нары». Подсела к печке. Шевчук замолчал. Молча начала сгребать в кучку горячие угли кочережкой, пока она не загорелась. Было тепло. Угли тихо потрескивали, и будто пламенем вспыхнуло все такое далекое, не забываемое…
Вот также когда-то сидели у печки в Доме рабочего подростка мы, дети, и наш воспитатель Николай Лукич рассказывал, как он, красный командир, отомстил барину-белогвардейцу за замученного своего отца…
Сам собой завязался трудный и долгий разговор о жизни. Разные, до чего же разные ребята росли в нашем Доме! А ведь сумели же педагоги воспитать здоровый, дружный коллектив. Потому что все отношения строились на доверии. А история с Бредихиным на нашем заводе? Посыпались на него несчастья, замкнулся в себя человек. И вера наша в сталевара уберегла его, помогла стать мастером своего дела. А коммунары из коммуны имени Дзержинского? Ведь не были же беспризорники, собранные там, братьями по крови! Они сперва и на людей-то мало похожи были, голодные, оборванные, стремились лишь к одному: любой ценой утолить голод. А какими стали людьми! Одной дружной семьей жили. И их тоже спасло доверие…
Тихо стало в вагоне. Давно перестали стучать костяшки доминошников, поближе к нам подтянулись картежники.
Протяжно загудел паровозный гудок — точь-в-точь как в тот предвечерний час, когда мы с Иваном уезжали в Харьков на учебу. На перроне тогда остались провожающие и среди них Вера Александровна, Николай Лукич — все те, что нас взрастили, кто дал путевку в жизнь, с кем вместе пройдено было детство, остался детский дом, Дом рабочего подростка, школа, земля, на которой родились и выросли…
Поезд и тогда мерно постукивал на стыках рельсов и, казалось, уносил нас в саму чужбину…
Глаза были устремлены к удаляющемуся от нас такому близкому, родному прошлому. Тяжело было. Именно в этот момент безысходной тоски на плечи легла рука незнакомого командира Красной Армии, легла рука человека-друга.
Он стоял молча вместе с нами, а на лице отразились такие искренние переживания, что стало легче, теплее. В пути он окружил нас своим вниманием, заботой. Во всех его словах и поступках было столько искренности, что сердца наши согрелись и распахнулись перед ним, а чужбина отступила…
Из окна вагона, как зачарованные, вглядывались мы в даль: там, за линией горизонта, ждала нас совсем новая, неведомая жизнь. Скорее бы достичь, дойти до этой заветной линии! Но, приблизившись, горизонт снова удалялся, манил к себе, сулил новое, неведомое. И чем дальше он отодвигался, тем больше крепла уверенность: дойдем! Человек, одержимый мечтой, может осуществить ее лишь в том случае, если верит в свои силы, верит своим товарищам, если упорно, постоянным трудом идет к цели — вперед и вперед. И тогда перед ним открываются все новые и новые горизонты…
