Встречались и во время войны такие люди — зачем рисковать, зачем думать, зачем доверять и проверять, искать и дерзать, а не лучше ли «от» и «до», — это уже апробировано, ответственности никакой, — это главное, только так обеспечивается личный покой.
Вот у этих-то людишек глаза пустые, они, как правило, трусы и подлецы. Тщетно доказывала я этому коменданту абсурдность его решения, требовала отцепить наши вагоны и отправить с другим эшелоном. В ответ на все он вяло твердил: «Сказано, нельзя, значит, нельзя. И весь сказ».
Взбешенная его тупостью, я дозвонилась в горком партии, и только после того как оттуда раздался звонок в комендатуру — наши вагоны немедленно прицепили к другому составу, и мы выехали в Орджоникидзе.
Команда знала о «тяжбе» с военным комендантом. Я почувствовала это по тому, как неуловимо изменилась атмосфера в нашем вагоне: испарился куда-то дух этакого ухарства; если теперь кто и играл в домино, то так, чтоб не беспокоить заснувшего рядом товарища, и картежники перестали кричать во все горло. Я не слышала больше ни одного брошенного невзначай бранного слова. Так, безукоризненной дисциплиной люди с Колымы выразили мне свою благодарность.
В Орджоникидзе мы столкнулись с теми же трудностями, что и в Ростове. И здесь не обошлось без вмешательства обкома партии, ибо ростовский комендант умудрился предупредить военные власти Орджоникидзе о прибытии «неблаговидной» команды.
Что оставалось делать? Собрала людей. Откровенно рассказала об опасениях коменданта.
— Прошу помнить, что мы представляем здесь гвардейский танковый корпус.
Из шеренги выступил все тот же боец Лысов.
— Спасибо вам, товарищ инженер-капитан, от всех, — не совсем по форме обратился он ко мне. — И не сомневайтесь…
Машины на базе были, но и военных представителей — видимо-невидимо. Каждый доказывал: именно ему необходимо получить машины в первую очередь, потому что он выполняет «особую боевую задачу».
Такую обстановку, с которой я здесь столкнулась, и рисовал командир корпуса.
Разумеется, я незамедлительно принялась отстаивать наши полномочия. И тоже с пеной у рта доказывала, что выполняю особо важное задание. Меня вежливо выслушивали и… просили не торопиться.
Да разве можно стерпеть такое?! Не торопиться, когда готовится крупное наступление, да там, у наших, наверное, все глаза уже проглядели — не едем ли?.. Помогли нам работники обкома партии, и машины мы получили вне всякой очереди.
То-то было радости! Команду мою прямо-таки не узнать. Ни одного хмурого лица, ни одного недовольного взгляда. Каждый буквально вылизывал «свою» машину. Получили запасные части, проверили все тщательнейшим образом, запаслись горючим, смазочными, словом, экипировали колонну на славу. Работа эта заняла у нас ровно двое суток. Когда мы пришли отметиться у коменданта, он долго не мог поверить своим глазам и, удостоверившись наконец, что мы действительно уезжаем, с облегчением перевел дух. Никаких претензий он не предъявил. Только заметил, как бы между прочим, что местные жители «намедни почти ничего не могли купить на рынке, а куда все подевалось, не могли понять даже сами торговки». Не поняли этого вначале и мы с Левашовым. Все, что касалось дела, было, как говорили наши, «в полном ажуре». Но в пути, на привалах, у всех, невесть откуда появились жареные куры и всевозможные фрукты. Да, не очень-то это похоже на солдатский паек!.. Но разбора по этому делу не учинила, пусть это останется данью прошлому.
Ехали мы своим ходом через всю Осетию, Северный Кавказ, Краснодарский край, Донбасс. Головную машину вел Федя Левашов. Колонну замыкала машина Лысова — «Ленька Лысый», так товарищи его звали. Грамотный в свое время, связался с неблаговидными товарищами и попал как «кур во щи» — ушел из школы с последнего класса. Ловкий, шустрый, с большими правдивыми серыми глазами, — они смягчали души его товарищей. Технику знал отлично, быстро соображал. Слушались его все, хотя и младшим был, любили его.
Ехали через израненный Донбасс. До чего же больно было видеть бездействующие полуразрушенные заводы. Даже у Леньки Лысого на остановке грусть появилась.
— Извините, товарищ инженер-капитан, если не секрет, за что вы получили свои награды?
Ну и дипломат этот Левашов! Заметил, что мне не по себе, и решил «разрядить обстановку». Слово за слово и я рассказала ему о нашем заводе: какие золотые дни пережиты были в сталеплавильном цехе, какой сложной была борьба за металл, как труд формировал характеры людей.
И у Левашова родилась потребность поделиться своим сокровенным.
…В седьмом классе учитель физики сказал: «Запомни, Левашов, физика это твое признание. Заглушишь эту искорку, ничего не добьешься». Увлекся Федор радиоделом: собирал и разбирал радиоприемники, стал сам конструировать, не было в школьном кружке специалиста лучшего, чем он, Левашов. Учился легко, успевал по всем предметам, в классе верховодил всеми, был старостой. А мечты уносили на другие планеты. Лелеял мысль: осуществить связь с Марсом. И вот в этот период вдруг изменились отношения у отца с матерью.
