Приехал он, когда еще Магнитку строили, прижился у нас и женился на Ленке Камышевой — разбитная девка, за составом электролита следила — это жидкость такая в ваннах, где погружается какая ни есть деталь, если покрыть ее надо каким-нибудь другим металлом, скажем, никелировать или же твердым сплавом.
— Ну же и мастер ты, Филя, баланду тянуть, давай же про этого Пита, — проявляет кто-то нетерпение.
А Филимон не спешит. То уголь «пошурует» в печке, то опять «козью ножку» свернет, а ту, что тянул, уже пустил снова по кругу и не спеша продолжает разговор:
— Так вот, когда эта треклятая война началась, Пит тоже пришел в военкомат проситься на фронт: «Хочу, говорит, Родину защищать».
— Здорово! — произносит Шевчук Володя и не спускает глаз с Филимона, кажется, не просто слушает его, а все впитать в себе хочет Похоже поверил в него.
— Говорил я ему, — медленно тянет сержант, — родина твоя, Петро, далекая, да и воевать пока даже не хочет, только чужими руками Гитлера уничтожить хочет. Смотри, говорю, машинки присылают, а второй фронт не спешат открывать… Да, такое дело…
И Филимон потерял нить разговора. Но, вспомнив что-то, снова повел все ту же плавную речь:
— Она, говорит он мне, родина только потому, что там я родился, а земля, на которой я родился, на которой домик отца стоит, в котором я вырос, принадлежат фермеру Ферсту. А завод, где я работал, хозяину миллионеру. Фамилию он тогда назвал, только запамятовал я уже… И труд мой тоже принадлежит хозяину, а нам гроши на пропитание и воздух, которого продавать она не могут.
Выходит из его слов, родины настоящей у них, у трудящихся, там, где капиталисты, нет. И поэтому, говорит он, моя Родина здесь, где я равный среди равных, где я человек, а не придаток к машине для наживы Фордов. Вот когда их у нас не будет, тогда Штаты мне родиной настоящей станут, а сейчас надо защищать Родину трудящихся всего мира.
— Видал ты, что значит «Родина у всех есть», как кто-то тут сказал, — закончил Филимон.
— Молодчина тот американец, понял значит, что только у нас настоящая Родина, — на удивление всем снова заговорил Шевчук Володя. — Поэтому за нее все мы и боремся. А любим мы ее, ведь вся она наша. Вот возьму хотя бы себя — пусть я мало лет прожил, но все родное со мной. Кусок черного хлеба, что у матери ел, никогда не забываю, хотя давно уж и матери и отца нет. Не забываю никогда и не забуду наши поля, а они, ребята, особенные, тянутся, как небо, без конца и без края.
Только выйдешь за деревню — и ты уже в поле. И сейчас, только, пожалуйста, не смейтесь, каждую ямочку, каждый камушек под ногой своей чувствую, и особенно на том кургане, что в поле. Это холм такой стоит в поле посредине его, и на нем в центре громадный дуб растет.
— Так это, наверное, Володя, могила воинов, что землю защищали, а дуб тот, видать, памятник, — комментирует Филимон.
— Правильно, у нас так и говорят старые люди — «святое это место». А для нас, ребят, это если сказать — вся жизнь, там и в войну играем, а желуди дуба и пулями, и снарядами бывают и для девчат бусы, да что говорить — жизнь!
И вот когда война началась, пусть я был судим и последний, что называется, человек, но первое, что стало перед глазами, от чего сжалось все внутри — это вот поле, дуб, вся моя деревня, дом, школа. И подумал я, так неужели можно допустить, чтобы враг все это уничтожил, отнял?
Нет, дороже своего края, ничего нет. Вот почему я так просился на фронт.
— И еще потому просился, что все же в людей веришь не так, как мать по старости своей думала, — вставил тут же Филимон и при этом дружески ткнул в плечо хмурого Шумакова, — понял теперь друг, — мы же свою родину защищаем.
— Тут и доказывать нечего и спорить, выходит, не о чем… Пусть мы были судимы и сидели за решеткой. Но коль скоро нам поверили и дали в руки оружие, вину свою кровью смоем. Не знаю, кто как, а я что думал, то и сказал… — решительно заявил Лысов — самый молодой из всех.
— А мы что же? И мы так… — зашумел вагон. И глухо те же слова произнес Шумаков.
Так вот в ночной беседе у раскаленной печки в полутемном вагоне приоткрылись передо мной люди шоферской команды, и я увидела, поняла: нет, совсем они не пропащие. И напрасно предостерегал меня начальник автослужбы, — какой бы груз ни отягчал их души, воюя с оружием в руках за правое наше дело, они чувствуют себя в одном строю со всеми советскими людьми, а воинская дисциплина и доверие, которое им оказывают, — сделают свое. Уже одно то, что все они добровольцы, — говорит в их пользу.
Поезд приближался к Ростову. Хотелось размяться, но не тут-то было: военный комендант запретил выпускать бойцов из вагонов. Как выяснилось, начальник эшелона предупредил коменданта, что за команда едет в теплушках.
Надо же! Сколько было переговорено этой ночью о доверии, столько пережито, и вот нашелся перестраховщик, живущий по принципу «как бы чего не вышло».
