Рассказ о людях закончился незаметно. Свет фонаря, качаясь, освещал то один, то другой конец вагона, доносился железный скрежет колес на закруглениях пути, на стрелках. Мерно то соединялись, то растягивались стяжки на вагонах, и постукивали буфера друг об друга, а вокруг потрескивающей печки стояла тишина, — все собравшиеся будто продолжали еще слушать.
Поезд набирал скорость, все сильнее раскачивался фонарь, вагон притих. Каждый думал о своем. Неожиданно тишина взорвалась разноголосицей реплик, вопросов и возгласов, все заговорили разом. Видимо, о доверии вопрос задел этих людей за живое.
Вниманием всех завладел сержант Пахомов, которому Шевчук поверял свою душу.
Бойцы уважали сержанта. «Машины как бог знает, с доверием ко всем относится, а ежели кто его на чем обжулит, он только скажет: жаль, а я ведь верю тебе. И этим любого обезоружит» — так характеризовал механика по колесным машинам Левашов.
Пахомов курил непрерывно. Сквозь дым «козьей ножки» на всех смотрели глаза охотника-сибиряка — светлые, внимательные и правдивые. Вот эти доверчивые ясные глаза, тихий говор, проникновенные слова раскрывали сердца слушателей.
Начал он свой рассказ издалека, и о том, как в войну рабочие, не щадя сил, трудятся во имя победы, но…
— Вот, бывало, придешь с работы домой, сядешь к столу и ложки супа не проглотишь — чувствуешь себя вроде дезертиром — как так, думаю, идет такая страшная война, а я дома сижу с семьей и, слава богу, сыт. Не выдержал этого, пришел в военкомат — сними, говорю, эту бронь и отправляй на фронт.
Жена, узнав такое, слезами умывается и, что ты скажешь, все же приговаривает: «Правильно, Фишка, делаешь».
— Бой, видать, у тебя баба, — вставил кто-то. Филимон только посмотрел на говорящего, правда, без одобрения и продолжал:
— Иначе, говорит, Фишка, тебе нельзя: кровь там наших людей проливается. Понял, Володя, куда баба моя курс держала — быть в тяжелую годину со своими людьми там на передовой. А это, если хорошо вдуматься, значит и верить людям, и им помогать, а ты «веру во мне выжгли», так, брат, негоже.
Сержант вспомнил мой рассказ о Бредихине — ведь тоже сибиряк.
— И если бы не поверили в этого человека, мог бы замкнуться и уйти из коллектива, уединиться со своим горем. Подумать только, до чего парня прямо за горло схватило. Гордый, видать, человек. Не просил больше, раз не помогли с квартирой по заявлению. И то сказать, гордость человеку куда как нужна. Только как ее понимать — вот, ребята, в чем вопрос. Скажем, ты где-то в жизни споткнулся, бывает и такое. Это совсем не значит, что ты уже пропал и опускаться тут надо, гордость человеческую терять. Наоборот, надо быстрее выравняться и идти вместе с народом.
— Тебе доверили, ты не подводи, имей свою человеческую гордость. Раз обещал — сделай. А если тебе кто мешает в таком твоем правильном деле, — и тут Филимон встал, махнул рукой, вроде саблей рубанул, даже ударился о трубу, — тут дерись, доказывай, а человеческую гордость не теряй. Верно, ребята, говорю?
— Верно-то, верно, а только, видать, не в одной гордости тут дело, — задумчиво произнес Левашов. — Оно конечно, если к человеку проявить внимание, доверие, он не только хорошо будет работать, но и проступков было бы меньше. А главное сейчас все же в другом. Вот, скажем, почему мы, — а нас многие и за людей не считали, — почему мы очутились в этом вагоне и вообще на фронте? Нас ведь в армию не брали, не уговаривали. Могли спокойненько срок отбыть, и там, на Колыме, ни одна пуля нас не взяла бы. А ведь добивались, просили, доказывали, как только не уламывали начальников! А почему? Очутилась Родина в беде, и все мы отринули, лишь бы бить фашиста, выгнать его с нашей земли! И еще скажу так: к человеку доверие проявить — не только работать будет хорошо, но и преступлений меньше будет, — вот так я думаю.
— Ух ты, бог ты мой, какой чистенький да преданный выискался, — Родина, Родина… А что эта самая Родина загнала всех нас туда, где Макар телят не пас. Забыл? И ты тоже, Шевчук, хорош гусь, быстро же ты позабыл, как баланду хлебал, быстро же тебя сагитировали… — злобно сверля Левашова узкими, чуть раскошенными глазами, прохрипел Шумаков.
— Это ты брось! — Левашов жестко взглянул на Шумакова. — Что было, быльем поросло, а загнала нас туда не Родина, а мы сами своими «делишками» — роптать не на кого. Это понять надо!
— А ты, Шумак, разве не для защиты Родины просился на фронт? — фальцетом выкрикнул кто-то.
— Он, видать, на фраерские делишки надеялся…
— Стоп, братва! Чего зубоскалите! — попытался разрядить обстановку сержант Пахомов. — Если Шумак еще не понял, то в бою поймет, что такое Родина… Конечно, родина, она у всех есть, только что разная. К примеру скажу, на заводе у нас работал аппаратчиком в химическом цехе один американец. Петром мы его звали, а он поначалу все посмеивался — «ноу», скажет, это по-ихнему значит «нет». «Ай из Пит», что означает по-нашему — «я есть Пит».
