В ночь на двадцать шестое декабря, окружив и уничтожив вражескую группу гитлеровцев, мы овладели двумя укрепленными опорными пунктами Бривки и Вчерайше. Наши танки ворвались на северо-западную окраину Бривки столь стремительно, что «доблестные» офицеры гитлеровского рейха повыскакивали из хат в нижнем белье, да так с поднятыми руками и бежали, а те, кто понаходчивее, нацепила на палки нательные рубахи и размахивали ими наподобие белых флагов, просясь в плен.
На рассвете следующего дня бои приняли особо ожесточенный характер.
Противник, перегруппировав свои силы, встретил наши наступающие части сплошной завесой огня.
Земля взрывалась минами и бомбами. Свинцовые ливнем поливалась с бреющего полета вражеской авиации наступающая пехота, но наше наступление продолжалось.
На минах подорвались две самоходные установки «СУ-85» — стоят словно обезноженные. Разведка «проморгала» здесь минное поле, но в ходе наступления не должно быть задержки, иначе провал всей операции.
Саперы с миноискателями, то падая, то снова поднимаясь, делают проходы, а Пустовойтов рвется вперед, стоит, открыв люк своего танка, ждет. И вдруг упал боец с миноискателем. Филипп Фомич вихрем вылетел из своей машины и сам продолжал поиск мин до подхода сапера. Наконец боевые машины двинулись и на предельной скорости устремились вперед. Первой оказалась машина младшего лейтенанта Кулакова. Перед ней сквозь утренний туман вырос холм, но, не снижая скорости, танк смело двигался вперед. Расстояние до холма-дзота, изрыгающего огонь, все сокращалось, казалось, еще один небольшой рывок и препятствие будет преодолено. Но вдруг именно в этом последнем рывке машина начала как бы оседать, сползая вниз.
Проклятье, неужели подбита? Но тут же показалась машина Вершинина, она мчалась, словно снаряд, выпущенный из ствола орудия, именно к этому дзоту, ведя непрерывный огонь, и не успели взглядом ее охватить, как она уже преодолела препятствие.
— Ее узнаешь из тысячи — это руки Вершинина. Он виражирует машиной будто самолет в воздухе, — говорит, забыв сейчас об опасности и наблюдая за ходом боя, рядом находившийся Володя. Он снова командует ротой и сейчас находится в резерве.
Машины Вершинина уже не видать, за ней понеслись остальные танки капитана Пустовойтова, и атака продолжалась.
Сам капитан всегда впереди, смелый, горячий и решительный. Обо всем этом говорят не только его действия, но и его внешность — его глаза, лицо, манера говорить с людьми.
Губы волевые, а в глазах постоянная готовность к действиям, и незаметная улыбка, как бы говорящая: «Не беспокойтесь, если надо, все выполню, все смогу».
В разговоре умел выслушать человека. Посмотрит на своего собеседника коротким оценивающим взглядом, «словно на мушку берет» — как говорили бойцы его подразделения, а затем скажет: «Что же ты задумался Аника-воин». И начнет объяснять, что к чему, и научит, и веру в свои силы вселит.
На войне у него был свой почерк — всегда вперед, а ведущая линия — полное бесстрашие.
Вот и сейчас сильным броском подразделение Пустовойтова при поддержке подоспевшей артиллерии освободило еще ряд населенных пунктов. А к концу дня вся наша часть оказалась в острие клина наступающей танковой армии.
Еще не высох боевой пот — ручейками скатываясь по лицу, по шее, еще только снят с промокших от пота волос танковый шлем, еще в глазах огонь, вздыбленная горящая земля и разрывы вражеских снарядов, дым и пламя горящей техники врага, бегущие, падающие вражеские солдаты, а капитан Пустовойтов с экипажами машин разбирает причину «обратного сползания с холма» танка Кулакова.
Механик-водитель этой машины стоит, опершись спиной о броню, кажется, совсем обессилен. На лице тоже белые следы от стекающего пота, и только глаза, большие, открытые, мерцают синим пламенем и смело смотрят на своего командира.
— Товарищ капитан, во всем виноват один я. Командир, как только образовался проход, дал команду «вперед», я тут же рванул вперед, а губы повторяли одно, как клятву: «Только вперед и только вперед». Но вдруг, в последний момент, когда я увидел дзот противника рядом, огонь, вырывающийся из амбразуры, у меня вроде сердце остановилось, а она, вот, — показывая рукой на свою машину, — пошла назад. Я тут же взял себя в руки, нажал на педаль топлива и рванул вместе со всеми, давил гадов и даже, наверно, кричал, уж очень была велика у меня обида за этот хоть и мгновенный, но все же позор.
Больше, товарищ капитан, это никогда не повторится.
Все присутствующие здесь думали: «сейчас будет разнос». А Филипп Фомич внимательно выслушал механика-водителя, не спуская глаз с него, тихо, с болью, заговорил:
— После Дивина, после того как мы увидели трех наших повешенных людей, ты, Женя, дал клятву отомстить за смерть партизан и вдруг испугался…
А твоя броня в бою, в борьбе с врагом — это клятва, данная Родине, и вот тем погибшим партизанам, и твоей матери, и твоему отцу, это твоя решимость, твоя воля, о которой ты никогда не должен и нигде забывать, — бороться до последней капли крови.
