Когда ты был у дзота, ты пушку врага, считай, уже вывел из строя — ты вошел в непростреливаемую ею зону, она тебе уже ничего сделать не могла, а враг при виде твоего богатыря от страха уничтожен был, и тут не мешкай, дави и рви вперед, а для этого из сердца некогда не выпускай воинской присяги — на верность Родине и волю свою воинскую.
Враг в этом районе нас меньше всего ожидал. Он считал, что мы это препятствие обойдем, и поэтому весь огонь сосредоточил на своих флангах, а мы его прижали именно здесь и уже потом разделывались с его флангами — вот так-то, воины-богатыри!
А теперь за работу.
И снова наступление.
Внезапность нашего удара по опорному пункту помешала зондеркоманде сделать свое черное дело, и потому дома в только что освобожденном селе были целы и невредимы. Услышав русскую речь, из подвалов и вырытых на огородах ям стали выходить люди. Что тут было! И слезы и рвущиеся из сердца слова благодарности «спасителям-танкистам», каждый зовет к себе перекусить и погреться, но нам не до отдыха — опять и опять ремонты.
Как быть с подбитыми и застрявшими перед обороной врага тремя танками, среди которых оказалась и моя «счастливая» машина с пятизначным номером и цифрой пять на конце, та самая, на которой я прибыла в полк?
Гитлеровцы пытались захватить лакомую добычу, но наши экипажи не давали приблизиться немецким солдатам, те не могли даже носа высунуть из скопа, а если кто и пробовал, нарывался на короткую пулеметную очередь. Танкисты знали — их не оставят в беде.
Командир приказал к рассвету вытащить эти машины. И мы ломаем головы — каким образом, а главное, чем?!
Пустовойтов просит разрешения взять один из исправных танков, чтобы попытаться с его помощью вытащить застрявшие. Но слишком это большой риск, можно лишиться еще одного танка, а для нас каждая боевая машина сейчас на вес золота. Нужен тягач. На наш рассчитывать нечего, подбит и основательно еще утром.
— Шевчук и Лысов наметили «жертву», — с этими словами в хату, где собрался «мозговой центр» технической службы, входит лейтенант Харлов. — Высмотрели у врага тягач с подъемным сооружением. Обещались сегодня же притащить. Шевчук так сказал: «Сам все проверил. Там фрицы устроились, что надо, пьют шнапс и яйками с колбасой закусывают».
— Разрешите? — с порога широко улыбаются шофера моей «колымской» команды, Шевчук и Лысов.
— Эвакуационная машина доставлена, разрешите выручить наши застрявшие экипажи, — чересчур громко, как всегда, когда он волнуется, докладывает Лысов.
Взглядом еле успеваю остановить Злацина, который готов был сорваться с места и обнять этих парней, — ведь вылазка эта предпринята ими на свой страх и риск, они ни с кем ее не согласовали, следует ли поощрять такие действия? Как и тогда, в Харькове, где команда шоферов увела задержанные военным патрулем грузовые машины, меня охватывают противоречивые чувства. Но дорога каждая секунда. И вот уже трофейная эвакуационная машина «лухс» двинулась на выручку нашим танкистам. За командира — капитан Пустовойтов, помочь ему вызвался старший техник-лейтенант Злацин.
— Подъехали деликатно, двигатель, и тот не дышал, — с жаром рассказывал потом Злацин. — Фрицы, наверное, что-то учуяли, постреляли на всякий случай из пулемета. Мы, конечно, молчок. Тьма кромешная, будто специально для нас — ни зги. А Лысов с Шевчуком — артисты! — умудрились прицепить трос к танку, не обнаружив себя ни единым звуком. Даже капитан, — Злацин кивнул на Пустовойтова, — и тот ничего не услышал, а ведь стоял наверху на корпусе танка.
— Только почувствовал: а машина-то движется, — засмеялся Филипп Фомич.
— Нет, вы только представьте себе, — черные глаза старшего техника-лейтенанта горели от возбуждения, — вытащить из-под самого носа фрицев три наши боевые машины… Ай да мы!
Из доклада Лысова, однако, следовало, что ничего особенно не произошло.
— Затаились. Прицепили с Шевчуком трос, и вся игра, — деловито пояснил он. — А танки? Танки комбат со Злациным вытащили, их заслуга.
За смелость и находчивость, за солдатский подвиг Шевчук и Лысов первыми из «колымцев» были представлены командованием к правительственной награде.
Чуть развиднелось. Теперь, когда напряжение спало, мы почувствовали, что зверски голодны. Хозяйка хаты, Наталка, подает в круглой глиняной миске духовитую рассыпчатую картошку, ставит на стол тарелки с солеными хрусткими огурцами, приносит шматок сала. Вкусно! Мы уписываем за обе щеки этот поистине великолепный ужин, нет, вернее, уже завтрак, а Наталка между тем выспрашивает, не повстречался ли нам где ее Грыцько, он тоже танкист. Двое детишек подрастают, а отца не помнят: сынишке, старшенькому, два года было, когда отец ушел на войну…
Она смотрит и не может насмотреться на нас, верит и не верит своему счастью: вот они, перед ней, воины-освободители, за ее столом, в ее хате, где еще вчера хозяйничали и помыкали ею и ее детьми проклятые гансы…
— Скидывайте свои гимнастерки, живо состирну, — радушно предлагает она. — Вода вже закипела.
«Хорошо бы переодеться, вздремнуть», — думаю я, но, машинально взглянув на часы, поднимаюсь.
