— В другой раз, Наталка, авось еще свидимся…
Наталка молча идет к скрыне, достает со дна завязанный узлом носовой платок.
— Це мои кульчыкы… Що купыв Грыцько, як мы ще тилькы поженылысь… Виддай их нашему государству, а бы швыдче прогнаты нехрыстив…
Крепко обнимаю солдатку. Единственное, что у нее осталось — память о счастливых днях, подаренные мужем сережки, и она с готовностью расстается с ними, надеясь, что они пригодятся в борьбе с врагом.
— Нет, Наталка, не возьму я твои кульчыкы, наденешь, покрасуешься в них, когда будешь встречать после победы своего Грыцька…
«Кимарнув сто двадцать минут», как любил говорить старшина Фирсов, ремонтники опять засновали взад-вперед. Работы много, а времени, как всегда, мало. К тому же тылы наши поотстали, а у нас катастрофа с горючим, скоро нечем будет заправлять машины. Но и на этот раз выручила солдатская смекалка.
— Ну и везучий денек нынче, товарищ инженер-капитан, — услыхала я знакомый, с нотками торжества, голос Лысова. — Обогатились, право слово. Теперь мы и с трофейным первосортным бензином и с двумя цистернами газойля. Взамен тех, что нам фриц с самолета пробил.
Ну что ты скажешь, оказывается, он с Шевчуком ночью снова совершил вылазку к противнику.
— Дрыхли фрицы, храпака задавали, будь здоров! Часового мы, ясное дело, сняли. И так далее… — Лысов не в силах сдержать улыбки.
Улыбаюсь и я. Фронт, как рентген, высвечивает все нутро человека, здесь сразу видно, каков ты. Вот и Лысов, попал в здоровое окружение и стал человек человеком, нашел применение и выход своей энергии, предприимчивости, — смелый, хороший солдат!
Темп наступления полка нарастал.
Вклинившись в оборону противника, мы продолжали расширять и углублять этот клин в направлении на Казатин, крупную узловую станцию.
— Эшелонов воинских там видимо-невидимо, — весело докладывал вернувшийся оттуда разведчик. — И все они, как на ладони, бери и коси!
Но попробуй косить, когда противник цепляется, что называется, зубами за каждый метр земли, оказывает жесточайшее сопротивление. На подступах к станции путь нам преградил огонь вражеских танков и самоходных орудий. Наступление наше, однако, не остановилось — и гитлеровцы, не выдержав натиска, начали пятиться.
Деревня близ Казатина, где шел бой, окутана густым дымом. Полыхают «фердинанды» и «тигры». Горят и «тридцатьчетверки», но наши танкисты гонят противника дальше, а пехотинцы уже забрасывают немецких солдат гранатами, бьют в упор из автоматов.
И вдруг — оглушающая тишина. То рвались снаряды, гранаты, танки давили бегущую вражескую пехоту, сметали с лица земли дзоты, казалось, конца этому нет и не будет, а тут внезапная тишина. Нет целей, машины заторможены, а руки, глаза, сердце — весь ты еще в бою, ищешь врага, а доносятся только отдельные одиночные выстрелы, и вот уже стоят жалкие дрожащие вояки с поднятыми руками и вопят: «Гитлер капут».
Старший лейтенант Котов вышел из машины, смотрит на эту картину прошедшего боя и про себя произносит: «Хорошо, ребята, поработали!»
Вроде он не причем тут, а на деле, его машина в бою всегда впереди, а снаряды от его руки и верного глаза уничтожили немало вражеских танков и другой боевой техники и в этом бою.
С вида еще юноша, недавно из училища пришел, он не похож на подтянутого боевого командира роты капитана Пустовойтова, он мягче характером, в жизни стеснительный, его серо-голубые глаза всегда смотрят немного враскос и чисты как родники, запрятанные в тени деревьев. Светлые волосы лежат всегда аккуратно с зачесом набок. Только вот теперь после напряженного боя слежались под танковым шлемом. И пот стекает по лицу, а глаза горят боевым огнем. Весь его облик, вся фигура, тихий говор создают внешнее впечатление не очень боевого командира. В бою же сродни капитану Пустовойтову. Русский бесстрашный воин, умелый командир.
Перед наступлением в Чернорудка он попросил рекомендацию в партию.
Рассказывая о себе на собрании, как он рос, учился, любил ходить на лыжах, охотиться, он с такой сыновьей любовью говорил о матери, что даже бывалые воины говорили «ишь ты, даже сердце защемило». Все единогласно голосовали за прием в партию Сережи Котова. И он оправдывает в боевых делах это великое звание.
Старший лейтенант со всем личным составом своего подразделения дружит, и эта дружба, внимание к каждому члену экипажа, забота о каждом, обеспечивает самую высокую дисциплину.
Раненые просят не отправлять в медсанбат.
— Ничего, товарищ старший лейтенант, чуть бок царапнуло, уже перевязали сами.
— Нет, Филиппов, — твердо отвечает Котов, — жаль тебя отпускать, но надо, чтобы в последующих боях ты был с нами…
У командира орудия тяжелое ранение в голову.
— Прощайте… товарищ… старший…
— Ну что ты, Володя? — Котов присаживается на корточки возле раненого. — Еще чего выдумал, «прощайте»? Подремонтируешься и вернешься. Ты только не раскисай, ведь нам без тебя никак нельзя!
Проводив раненых, Котов осматривает поврежденные машины, он прекрасно знает материальную часть танка, руководит ремонтом пострадавших в бою машин и сам помогает ремонтникам.
