Ему уж очень жалко было, что из полка уйдут эти машины. В армии его назначили старшим группы по сбору трофейной техники. Поработали ребята на совесть, действовали где хитростью, где брали дерзостью, вели себя геройски, от пуль не прятались, от врага не драпали. Это и позволило Левашову спустя время, при удобном случае обратиться к заместителю командующего армии, которому столь красочно расписал плачевное со стояние автопарка полка, с таким воодушевлением рассказал, чего стоило нам получить и пригнать эти машины из Орджоникидзе, что полковник сказал: «Ну и молодец ты, Левашов! За смелость и добросовестную службу, за высокий патриотизм к своей части разрешаю убыть со своими машинами».
— Хорошо, — самым обыденным тоном говорю ему я, — отправляйтесь к старшему технику-лейтенанту Харлову. — И, не выдержав, официального тона, крепко жму его руку. — Спасибо, Федя.
Левашов понял: действия его одобрены. И одним духом выпалил:
— Товарищ инженер-капитан, помните, вы говорили переведете меня на боевую машину? С тягачом я вполне освоился да и танк пробовал, учился между делом, старший техник-лейтенант Бугаев сказал, могу водить машину.
— Подучишь материальную часть, возьму тебя механиком-водителем, — обещает капитан Пустовойтов.
— Есть подучить материальную часть!
Левашов светится от счастья, чувствуется, он уже назубок знает танк, готов хоть сию минуту сесть за рычаги — так велит ему совесть советского воина…
Полк наш совместно с другими частями стоит на подступах к Казатину.
Нам видна железнодорожная насыпь, путь к ней преграждает ручей, виден и мост через него, но он, конечно же, пристрелен, а кругом топь. Как пить дать, засядут тут танки и самоходки.
Обстановка осложняется еще и тем, что на путях близ станции ощетинился жерлами орудий и пулеметами вражеский бронепоезд, не дает головы поднять нашей пехоте.
Надо перебраться через этот ручей, уничтожить бронепоезд, а мы остановились. Вот потому-то и был вне себя редко когда теряющий равновесие духа капитан Пустовойтов.
— Товарищ капитан, разрешите мне с группой бойцов… Мы его гранатами, а не выйдет, так зубами… Слово даю, уничтожим. Через болото и ручей переберемся, не сомневайтесь, все будет в ажуре! — Не найдя более веских аргументов, Левашов с нетерпением глядел на командира.
— Эх, мать родная, до чего же надо цель эту снять… — словно не слыша его, бормотал капитан, а потом, видимо, придя к определенному решению, чуть громче произнес: — Уничтожить надо, и сейчас же! — Повернулся к Левашову. — Нет, брат, не гранатами и зубами, пушечным огнем мы его, и прямо в лоб, чтоб опомниться не успел. — И пустился бегом с бугра, вскочил на корму своей машины, нырнул в люк, только руки мелькнули.
Мгновение, и танк капитана Пустовойтова уверенно пошел вдоль ручья параллельно железнодорожной насыпи.
Что такое? Уйти от моста, единственно возможной в этих условиях переправы?!
Но вот вслед за капитаном в том же направлении промчалась машина Коли Вершинина. Его узнаешь из тысячи, по какой-то особой легкости, по замысловатым виражам.
Достигнув излучины, с ходу перемахнул через ручей, словно подталкиваемый какой-то невидимой силой, взобрался по склону насыпи, взлетел на железнодорожное полотно и, развернувшись, как говорят танкисты, на одной точке, устремился к бронепоезду.
Этот путь за капитаном Пустовойтовым и Вершининым повторили остальные танки.
Противник не успел даже повернуть стволы пушек в нашу сторону, бронепоезд содрогнулся: его в упор расстреливали, поливали огнем танковые пушки. Языки пламени лизали бронеплощадки, клубы дыма окутали железнодорожное полотно. А танкисты, не прекращая огня, уже спустились по противоположному склону насыпи и на полном ходу двинулись к городу.
Здесь произошла наша встреча с соседним танковым полком, что тоже вышел на железнодорожное полотно с другого направления.
Открылись люки машин, мы что-то кричали друг другу, радость распирала грудь, такое бывает, видимо, только в бою, когда победа вырвана из рук грозного противника.
Повалил густой снег. Снег падал крупными хлопьями. Снежинки кружились, плясали в воздухе, оседая на ветвях, и все вокруг преобразилось. Кто-то из нас взглянул на часы; стрелки давно уже перевалили на вторую половину дня.
— А ведь нынче тридцать первое декабря, Новый год, братцы!
Считанные часы остались до нового и, как мы верили, победоносного сорок четвертого года. Мы знали: далеко отсюда наши близкие соберут на стол припасенное от скудных пайков, поднимут тост за победу и за нас, кто встречает Новый год в окопах и в дотах, в танках и за гашеткой пулемета, за рулем тягача и у операционного стола, на линии связи или же в «секрете», — за всех тех, кто гонит фашистскую нечисть с родной советской земли…
А в только что освобожденном городе еще горели дома, взрывались мины. Откатываясь, враг вгрызался в каждый клочок земли, предпринимал одну контратаку за другой, артиллерийские снаряды с двух высот, на которых закрепился противник, долетали до города.
