«Но черт возьми, те же слова и тот же голос, что тогда в бюро пропусков, галлюцинации, что ли?» — подумалось мне. Поворачиваю голову и прямо передо мной стоит тот самый танкист в расстегнутом полушубке, шапка-ушанка сдвинута на затылок, а на лице широкая, щедрая улыбка, которая сразу исчезла, как только он увидел меня. Брови ушли вверх, глаза округлились, он рывком сбросил шапку и, широко раскинув руки, выдохнул:
— Эх, мать честная, так это же гражданочка из Москвы!
Мы обнялись, как самые близкие друзья, хотя наше знакомство только в том и состояло, что вместе получали направление на фронт в управлении кадров Наркомата обороны, он как бывалый танкист, а я как «гражданочка». Но вместе Родину защищаем, связаны общими воспоминаниями о Москве, этого достаточно для фронтовой дружбы.
Я напоминаю полковнику, как он, тогда еще старший лейтенант, говорил при встрече с другом Валькой Корытиным: «Нет, брат, лучше «тридцатьчетверки» машины нет…»
Полковник заразительно смеется и с особой теплотой вспоминает о своем однокашнике по училищу.
— Воюет, бродяга, и хорошо воюет, тоже полковника получил. — И, помолчав, подтверждает: — А «тридцатьчетверка» — машина что надо. Вот уничтожим жмеринскую группировку, и прямым ходом на наших коробочках до Берлина!
Глядя на нас, ремонтники пораскрывали рты: надо же, такая встреча! Все любуются этим крепким светловолосым русским богатырем.
— Э, нет, орлы, делу время, потехе час! Чтоб каждую гаечку, каждый шплинтик проверили! — энергично распоряжается полковник и поясняет: — А бачки не понадобятся. С нами пойдет цистерна с горючим.
Настроение у всех поднимается: с таким решительным командиром не пропадешь. Ведь в армии о боевых подвигах полковника ходили легенды.
Мне уже довелось на фронте столкнуться с этим же полковником, но увидеть его в лицо в тот раз не пришлось.
Было это на марше, в новогоднюю ночь. Продвижение наше внезапно застопорилось. Громада танков и машин зарокотала, заскользила, остановилась. Пооткрывались люки и понеслось вдоль колонны:
— Эй, что там стряслось?
— Почему стоим?
Продвигаясь на «виллисе» по обочине, подъезжала к каждой нашей машине, а в ответ:
— У нас все в порядке.
И только в голове колонны увидела: несколько человек хлопочут у танка с растянувшейся гусеницей. Стук, лязг, скрежет металла перекрывал чей-то хриплый голос.
— Ты что, мать твою за ногу, ослаб, что ли, трос закрепить не можешь? И куда, куда ты суешь лом… Цепляй за проушину трака, да нет, не та-а-к!.. — Рослый военный в сдвинутой на затылок шапке-ушанке, выхватив из рук бойца трос, ловко закрепил его. Подняв голову, накинулся на командира машины: — А ты чего застыл, словно невесту под венец вести собрался? Так она еще не родилась, ждет, пока молоко на твоих губах обсохнет.
И военный принялся так хлестко допекать лейтенанта за упущение, что ехавший со мной в «виллисе» штабной офицер заерзал на своем сиденье.
— Вы уж, товарищ инженер-капитан, лучше поезжайте отсюда, а то полковник не видит вас, а потом ему будет неудобно.
Меня так и подмывало заглянуть в лицо командиру, о смелости которого я уже была достаточно наслышана.
— Нечего сказать, прославленный танкист! — произнесла я, ни к кому не обращаясь, в надежде, что он, быть может, обернется. Полковник, в эту минуту сидевший на корточках у танка, действительно поднял голову, но не в мою сторону:
— Только баб еще не хватало в этой кутерьме! — зло бросил он.
А теперь вот встретились как самые близкие друзья, — оба в одном боевом строю.
Чем-то родным веет от этого человека, а мысль крючком зацепилась за его фамилию: Ко-ро-та-ев… Ко-ро-та-ев…
Он что-то спрашивает, о чем-то говорит, я машинально отвечаю, слушаю, но вижу уже не его: перед глазами завод, наш комсомольский поход по боевым дорогам отцов, костер на берегу Сиваша…
В сторонке прислонился к стволу расщепленного снарядом дерева Филипп Иванович Гордеев, наш партприкрепленный, поглаживает густо усыпанную зелеными листиками тонкую молодую ветку, выбившуюся из-под обуглившейся раны: будет, будет жить это дерево!..
Вспомнилось все до мельчайших подробностей, и особенно лукавая усмешка, с какой он говорил о себе.
— Вымахал я в свои восемнадцать лет аж на сто восемьдесят два сантиметра. Ребята меня иначе и не называли, как «Эй, телеграфный столб». А фамилия — и смех и грех! — Коротаев… И пошло «Длинный коротыш!»
Рассказав об этом полковнику, волнуясь, спросила, уж не отцом ли ему приходится участник перекопских боев партприкрепленный на нашем заводе Филипп Иванович Гордеев — ведь его фамилия тоже Коротаев, а Гордеевым он стал себя называть по матери. — Так и пристыла к нему на всю жизнь фамилия Гордеев да Гордеев. На эту фамилию и паспорт выправил…
Да, то был его отец. Он погиб. Геройски погиб под Сталинградом.
«А сын воюет за двоих», — невольно подумалось мне.
Мы расстались с полковником Коротаевым не только как фронтовые друзья, но и как земляки — ведь завод, где он родился, был мне второй родиной.
