Село Степановка находилось в шестидесяти километрах от того района, куда направлялся передовой отряд Коротаева. С трех сторон оно окружено было полями, а внутри село резко пересекали холмы и долины, подъемы и спуски, улицы то широкие, то узкие. Дома расположились террасами и утопали в деревьях, ветви которых на солнце переливались хрусталем как и сосульки, висящие гирляндами под стрехами домов.
Противник поспешно отступал отсюда под натиском наших частей, и разрушения были незначительны. Но дороги… Они были разбиты и в большинстве своем узкие. А хаты раскинулись, как говорится на военном языке, на резко пересеченной местности с неожиданными подъемами и спусками. Размокший чернозем не давал вытащить ногу, машины с цепями на колесах нередко застревали здесь.
Полку здесь поставлена была задача — «не допустить развития контрудара прорвавшихся танков противника». Сложная задача, тем более лучшие боевые машины отданы в передовой отряд.
— Те, что тут остаются, все требуют ремонта, большинство армейского, — сетовал начальник ремонтной службы и тут же добавлял: — Ничего, не впервой, выдюжим, Ремизов, — верно?
— А как же, — отвечал до предела уставший механик Ремизов. — Только так!
Конечно, только так — иначе ведь нельзя, это понимал каждый.
Машины выставлялись на позиции, с расчета круговой обороны села, на расстоянии одного-двух километров друг от друга, и это тем более затрудняло работу ремонтных подразделений. Ремонтная мастерская то застревала, и ее надо было вытаскивать, то с грехом пополам выбиралась сама и еле успевала обслужить машины.
И все же ремонт и технический осмотр боевых машин продолжался. Работали все не отрываясь от дела, тянули цигарку из махры и передавали ее по кругу каждому на пару затяжек.
Погода была крайне неустойчивой — то падал мокрый снег, переходящий в дождь, то задул морозный ветер, да такой, что руки прилипали к железу. Но стук молотков, лязг железа и возгласы: «Давай, хлопцы, поднажмем — еще, еще чуть, с-т-о-п!..» — неслись с разных сторон ремонтной площадки.
К вечеру шумы затихли, и природа будто притаилась, наблюдала, чего-то ожидала…
Близилась ночь. Передовой отряд во главе с Коротаевым отправился в тыл врага. В проводах и трудах не заметили, утро уже на пороге. Заалел горизонт, и вскоре в небе появились три вражеских самолета. Они кружили, высматривали жертву, словно ястребы, и завывали, кружась. «Будто волки голодные», — говорили солдаты.
Материальная часть полка была тщательно замаскирована, обнаружить ее врагу не удалось.
Но в это время из-за поворота на дороге показалась грузовая машина. Шла она в направлении на Степановку. Она шла не останавливаясь, не прячась, хотя ясно было, что шофер видит самолеты противника.
Мы с ужасом наблюдали за этой обреченной машиной.
— Ведь три волкодава идут прямо на него. Повернул бы хотя в сторону, что ли, — в сердцах крикнул кто-то.
И вдруг начальник артиллерийского снабжения, всматриваясь в дорогу, по которой двигалась машины, воскликнул:
— Так это же наша машина с боеприпасами!
И в тот же момент раздались оглушительные взрывы бомб. Они падали сверху с самолетов, заходящих один за другим и, взрываясь, неслись снова вверх, дымом, пылью, комьями земли, пламенем. Мы не убегали; не прятались, не замечали опасности, только с ненавистью и болью смотрели, как охотятся вражеские самолеты за нашей одиночной машиной.
Зенитных средств у нас не было. Стрельба из стрелкового оружия только демаскировала бы нас.
— Гады, разбойники — три самолета гоняются за одной беззащитной машиной и бесстыдно сбросили весь свой груз, — кричал, неистовствовал механик Ремизов. Все мы задыхались от возмущения и боли. Сколько бы не видеть, как гибнут твои товарищи, с которыми ты идешь в бой, это всегда больно, к этому не привыкнешь.
Но по-особому велики переживания, когда ты сам в менее опасном положении, чем твой фронтовой товарищ, когда ты видишь, как над ним нависла смерть и ничем помочь ему не можешь.
Мы видели, как гибнет наш однополчанин, выполняя боевое задание, и только крепче сжимали кулаки и кровью сердце обливалось. Наконец вражеские самолеты улетели, а мы, будто в почетном карауле, продолжали стоять, всматриваться в ту сторону, где только что рвались бомбы и где погиб наш товарищ.
Вдруг раздался душераздирающий ликующий крик:
— Е-д-е-т! — И действительно, из этого хаоса дыма, пламени и пыли, показалась машина. Она шла на полной скорости сюда — к месту расположения ремонтной части.
С криками «Жив!.. Жив!..» все выбежали навстречу. Радость с такой силой выплескивалась наружу, что каждый готов был смять в своих объятиях этого героя-богатыря, который в страшном поединке с вражескими самолетами победил смерть, выполняя боевую задачу.
Шофер затормозил, бросил руль и отворил дверцу кабины — это был Левашов.
— Теперь, братва, баста: через ад прошел, а в рай задаром не хочу, так что, хотите не хотите, давайте мне танк, пора и мне фашистскую сволоту гусеницами давить…
