Всю эту «передрягу» «наш Левашов», как его с любовью называли в полку, представил нам с присущим ему юморком, а когда стянул с головы шапку-ушанку, мы ахнули: седина посеребрила волосы двадцатичетырехлетнего сержанта.
Вскоре известно стало, что по данным нашей разведки в сторону Степановки движется большая колонна вражеских танков, «тигров» и «пантер», и нам предстоит задержать противника на этом рубеже.
В это время как назло по небу перемещалось огромное оранжевое солнце, и капель вначале стыдливо, затем смелее уменьшала гирлянды висящих сосулек, украшающих дома, деревья. Весенняя капель, — но нам было не до весеннего настроения.
— Видать здесь вскорости горячие будут дела, раз жители свои дома покидают, — рассуждает Савченко. — Это все равно, как перед большой грозой все живое в природе затихает, прячется, так вот и сейчас, — умозаключает он.
По улице, где расположилась наша техническая часть, поспешали жители села. На руках дети, а те, кто постарше, рядом. Одеты кто в чем, за спиной небольшие котомки. Уходят в лес.
— Только бы детишек да стариков спасти, — говорит вся почерневшая от горя изможденная женщина, говорит об этом, обращаясь к нам, будто оправдываясь, что уходит «от надвигающегося горя».
На командный пункт полка вызвали командиров подразделений и служб. Пока ожидали подхода офицеров, мы присели с Филиппом Фомичом и Котовым на завалинке дома.
— Попробуем согреться солнечным теплом, а то все боевым да боевым греемся, — говорит Пустовойтов и держит на коленях мальчонку лет шести.
Хозяйка этого дома никуда не ушла. «Куда мне с ними — мы уж с вами здесь останемся», — говорила она, а их у нее трое, мал мала меньше.
— Ну, давай, хлопчик, лови солнечные зайчики — вот так, поймал, друг, а теперь зажми его в кулачке и не выпускай — пусть солнышко всегда будет с тобой, — по-особому мягко разговаривает Филипп Фомич с ребенком и все ласкает его шелковистые светлые волосы.
А Котов с грустью посмотрел на небо.
— В такую погоду фриц не замедлит прилететь, — сказал он будто сам себе и продолжал любоваться небесной синевой.
Пожалуй, никогда так остро и необыкновенно глубоко не ощущаешь красоты окружающего тебя мира, как на войне, когда тебя всегда подстерегает опасность. Вот и сейчас эта тишина, это громадное, по-особому щедрое, разбрасывающее лучи солнце, проникающее до сердца тепло. Но все стынет внутри, как только подумаешь, что приближается сюда громада вражеских танков, вскоре непременно прилетят фашистские стервятники — и все это такое мирное, красивое взлетит в воздух, закроет солнце, смешается с грязью…
— Обидно, что а говорить, когда самая красивая пора года — весна бывает некстати, — поднимаясь со своего места, произнес Пустовойтов.
И будто по команде именно в этот момент мы услышали нарастающий гул вражеских самолетов.
И — началось.
Небо почернело от «хейнкелей». Бомбежка!
Хозяйка дома, где располагался наш штаб — Евдокия, или по-украински Явдоха, с тремя малыми детьми, старшему, мальчонке шесть лет, как только появилась вражеская авиация, собирала своих малышей в охапку, прикрывая их собой, бежала через двор к яме, где зимой хранится картофель. Спустит ребят по лесенке, усадит их и собой прикрывает. Дети не плачут, только жмутся крепче к матери, ищут в ней защиту.
Помочь Евдокии отнести детей в укрытие нельзя, она считает, что только материнская забота, только тело матери способно защитить ее ребят, — и она несет их, не задумываясь о себе.
В это утро налет вражеской авиации уже был вторичным. Когда стервятники улетели, Евдокия выбралась из ямы с девочками на руках, мальчишка держался за юбку матери. И только они направились к дому, как из-за деревьев, будто поджидая свою жертву, появился «мессершмитт» и с бреющего полета пулеметной очередью сразил мать троих детей, молодую, ни в чем не повинную женщину.
Падая, она не выпустила своих девочек, прижатых к груди, и телом своим закрыла детей. В это солнечное утро погибла Евдокия, осиротели двое девочек и мальчонка.
Они еще не поняли, что потеряли мать, они еще довольны и нашей лаской: «Сделай, дяденька, так, щоб я сонычко пыймав», — говорит осиротевший шестилетний Петя. Он теперь старший в семье. И верит, что дядя ему солнышко поймает, и не плачет.
Мы, прошедшие дорогами войны, испытавшие, казалось, все горести, плакали, не стыдясь своих слез, видя как у обыкновенной украинской мазанки в десяти метрах от нее лежала мертвая молодая добрая женщина-мать, прикрывшая собой трех невинных осиротевших ребят.
Капитан Пустовойтов и старший лейтенант Косячный, которым командир полка за какие-то минуты до этого несчастья приказал, наступать вдоль дороги на Вороновицы, откуда противник вел огонь по нашим войскам, скомандовали: «За-во-ди!»
