Тяжелое время переживали мы. Враг бросил против нашей наступающей армии авиацию, артиллерию, крупные танковые силы. В кровопролитных боях, теряя людей и технику, чудом умудряясь восстанавливать битые, изуродованные машины, мы медленно продвигались на запад, отвоевывая каждый метр святой для всех нас советской земли. Не раз случалось нам отходить под натиском превосходящих сил противника из только что отбитого нами селения, чтобы затем новой атакой вышвырнуть оттуда фашистскую нечисть. Отдельные укрепленные пункты по нескольку раз переходили из рук в руки.
Так было и в Россоши, где гитлеровцы имели численное превосходство и в танках, и в самоходной артиллерии.
Так было и в Степановке. Но как ни неистовствовал, как ни вгрызался в нашу землю противник, — героическими действиями порядком поредевших наших танковых подразделений наступательный порыв врага был сорван и оперативного успеха он не имел.
…Массированный налет на Степановки и ее окрестности, казалось, никогда не кончится. С оглушающим ревом проносились тяжелые немецкие самолеты, сбрасывали свой груз, на смену им прилетали новые армады, повисали над селами, пикировали, расстреливали пулеметными очередями бегущих людей, обезумевший скот.
Только кончилась эта жестокая обработка с воздуха, как мы увидели со стороны Ободного, что находилось всего в каких-нибудь четырех километрах от нас, развернутым строем, в обход Степановки, движутся вражеские танки. Бойцы затянули потуже ремни, сбросили полушубки.
Бить надо только наверняка — это понимал каждый. Подпуская все ближе и ближе ползущие к нам «пантеры» и «тигры», танкисты смотрели на командиров орудий: ведь большая часть наших машин способна была отражать атаку только с места огнем своих пушек.
А тупорылые громады все ближе и ближе, и каждый знал, они несут смерть и разрушения, — выпустишь боевую злость, веру в победу, воинскую присягу из своего сердца и побежишь, и будешь считать в этот момент, что иначе не мог, иначе нельзя, а надо только иначе, — и сцепив зубы, сощурив немного глаза, чтобы лучше видеть, сам себе говоришь: «Давай, давай, гад, ближе, еще, еще ближе, чтобы дать тебе так — прямо в твое сердце» — так после атаки описывал свое состояние Володя.
И когда бы мы с ним ни повстречались, он всегда словно приветствие повторял:
— Не могу, никак не могу забыть свою промашку, что принял вас тогда за врача. — Думается не так уж мучила его эта «промашка», как важно было как-то начать разговор, а ему это не легко давалось. При всей своей говорливости он был стеснительным. Больше всего не любил он распространяться о своих боевых делах.
Вот и сегодня из чужих уст узнала, как он спас накануне боя в Степановке раненого офицера из понтонно-мостовой бригады. Где вплавь, а где и вброд, под ливнем вражеских пулеметных очередей, вынес на своей спине полуживого майора и на танке привез в наш полк. В разговоре со мной жаловался:
— Эх, боюсь снова фурункулы начнут меня одолевать, — говорил он хриплым голосом, покашливая, и глаза были воспалены; вид был больной, но сегодня не до болезней… Я спешила по вызову в штаб и, проходя мимо санитарной машины, услышала, кто-то натужным голосом меня окликнул, и как — по имени-отчеству! Это было так невероятно, а главное, так по-граждански, что я замерла на месте. С носилок, что стояли рядом, смотрели на меня радостные, воспаленные глаза сталистого цвета. Я узнала их сразу, хотя лицо было бледное болезненное и мало походило на то загорелое холеное, которое я когда-то знала. От удивления я непрерывно произносила одно и то же слово: «Вы, вы!» Он протянул мне руку, я наклонилась и бережно поцеловала в лоб осунувшегося, но радостного встречей со мной Евгения Андреевича.
— Я счастлив, верите, счастлив, что вижу вас. Верю, и больше чем когда-либо, — продолжал он, — что мы одолеем этот «Девятый вал». Помните наш завод, беседу об Айвазовском — какое необыкновенно красивое было время!
Он не выпускал моей руки и смотрел на меня, словно прощаясь, но тут же бодрым голосом произнес:
— Ничего, скоро доброволец инженер-строитель, ныне майор Советской Армии, вернется в строй и вместе дойдем до Берлина!
Я долго провожала взглядом санитарную машину, что увозила Евгения Андреевича.
Вот они каковы наши люди, когда над Родиной нависает опасность!
Бой в Степановке не замолкал ни на минуту. Вражеские танки ползли и ползли. Взамен одного подбитого появлялось три новых.
— Нет им, заразам, конца и края, — закричал мне на ухо Коля Вершинин, — как будто Змей Горыныч: одну башку отрубишь — три вырастают.
Мы встречали немцев таким огнем, что завеса дыма и пламени горящих машин только усиливала нашу маскировку.
Враг остановился, и только мы успели стереть пот с лица, разжать, что называется, зубы, как атака вновь возобновилась.
Сначала, как всегда, «обработка» с воздуха и спустя минуты на холме с того же направления выстроились, как на параде, подкрашенные в белый цвет «тигры» и «пантеры». Стояли они полукругом.
