Нас отделяла небольшая лощина в полтора, может быть, в два километра. Снега не было, поэтому немецкие танки были видны как на ладони.
Наши боевые машины расставлены были так, чтобы каждый танк имел свой сектор обстрела. Однако действовать всем надо было как единое целое — подпускать вражеские машины на такое расстояние, чтобы точно бить по врагу.
С появлением на бугре танков противника огонь открыли сразу все наши танковые пушки. Однако фашистские танки ползли, правда медленно, будто нерешительно, но двигались вперед. Видны были вспышки огня из их пушек, слышен был свист, и видны разрывы снарядов. С воем разрезая воздух, проносились над нами болванки, с уханием зарываясь в землю. Вспыхивали отдельные вражеские танки, а остальные, обходя их, продолжали двигаться на нас. И тут мысль, думы, чаяния каждого воина одни — как уничтожить вражеские танки, как заставить их остановиться…
— Но их ведь не менее шестидесяти, а нас всего ничего, — панически закричал командир одного из наших танков. Именно тот лейтенант, который был с наступлением рассвета послан в разведку, чтобы установить каковы силы противника. И вот этот танк к моменту наступления «тигров» и «пантер» оказался впереди всех остальных наших боевых машин и… повернул назад, отступил, бежал с поля боя.
Можно перенести, преодолеть любые трудности войны, все ужасы, с какими приходится сталкиваться на войне, хотя они порой кажутся выше человеческих возможностей и все же одолеваются.
Одолеваются благодаря высоким моральным принципам — ты защищаешь свою Родину, свой народ, — перед этим твоим благородным воинским долгом отступает страх, отступает смерть.
Но видеть труса, бегущего с поля боя?! Танк, бегущий с огневых позиций?! Такое переживается каждым честным воином сильнее всякой опасности, сильнее самой смерти.
Потрясенная, я пустилась вдогонку за танком: «С-т-о-й!» Полностью разрядила в него всю обойму своего «ТТ» и тогда только поняла бессмысленность этого, когда увидела замполита полка, который, подобно мне, с пистолетом в руках тщетно пытался догнать труса. Где там!.. К счастью, проезжал броневик, замполит вскочил на подножку, настиг танк, снял с него командира…
В это время у лейтенанта Бадакина случилась беда.
— Неисправность в электрооборудовании, — доложил стрелок-радист, — лейтенант просит помочь.
Бежим туда. Кругом свистят и свистят пули, какой из них кланяться, — не поймешь, откуда летит снаряд, — не определишь. Но вот он наконец «тихий угол», где вроде бы нет войны: за выступом погреба стоит танк Бадакина. Начинаем спокойно разбираться, в чем дело. «Есть контакт!» — кричат танкисты. Неисправность устранена. Через люк выбираемся с Бадакиным наружу — машина стоит в саду. За тыном, чуть ниже, вся в ухабах, вьется проселочная дорога Но что это? Мы скорее почувствовали, чем увидели, танки противника.
Бадакин тут же вскочил в танк, втянул меня.
— Огонь!!! Нет, гады, — закричал он, — нас не взять! — И протяжно задыхаясь, снова командует: — О-г-о-нь!
А танки противника вот они рядом — на дальность прямого выстрела. И забушевало пламя горящих вражеских машин, — били по бортам, а на одном даже башню свернули. Уже не видно стало целей, но мы не можем остановиться. Кипит злоба, боевая злость, и летят из ствола орудия снаряды. «Огонь! Огонь!» — командует Бадакин.
Сильный удар по башне нашего танка свалил командира орудия. Его место занял лейтенант.
Развернув пушку, он ударил по борту еще одной появившейся вражеской машины, и она загорелась. Но и мы получили два прямых попадания. Однако огонь продолжался. От очередного удара упал командир танка. Но орудие может и должно жить!
И в этот момент, когда нет иных мыслей и целей, кроме вражеской машины, которую нужно уничтожить, именно тут вспомнилось — как, направляясь в полк, взяла логарифмическую линейку, чтобы рассчитать практически угол встречи снаряда с броней, чтобы снаряд, попадая в броню нашего танка, не разбил бы его, а срикошетировал; а теперь давай на глаз ударь так, чтобы не рикошетом, а вот так тебе, вот так! Я не знаю как расчетно произошла эта встреча снаряда с броней, но что танк противника горит, это вижу и чувствую. И вдруг вздрогнула от удара наша родная «опора» — осколки посыпались дробью, попав на жалюзи машины, повредили двигатель — сердце машины остановилось. Заклинило пушку.
Мы вынуждены покинуть свой горящий танк. Но и фашистские танки остановлены.
Пули свистят где и откуда — не поймешь. Но нас двое живых, и каждый тащит на себе раненого. Двигаемся по болоту, проваливаемся в воду и, выбравшись, маскируясь, ползем. Лощиной добрались до площади, а у ограды церкви танк командира полка — значит наша часть жива! Командир собирал все машины и, отстреливаясь, руководил отходом на Вороновицы, куда уже ушли некоторые наши отдельные подразделения.
Здесь же на площади и моя машина с шофером Богачевым — не покинул своего командира, ожидал меня, хотя других транспортных машин уже не было.
