Антон живет неподалеку и приглашает нас всех к себе. Я уже знала, что Антон — сын профессора и мне не очень хотелось идти в незнакомый дом, тем более к таким людям. Но ребята настояли.
Антон жил со своими родителями в большой, красивой квартире. В кабинете отца, куда он нас привел, все было необычайно таинственно: полумрак от зеленых тяжелых портьер на окнах, шкафы с книгами в толстых кожаных и тонких сафьяновых переплетах, письменный стол на толстых медвежьих лапах, хрустальный письменный прибор на нем — громадный глобус на позолоченной оси — как бы вращал весь мир перед нами. Все это было красиво, но давило своей тяжестью и необычностью.
В столовой — большой и очень просторной — все переливалось фарфором и хрусталем, на полу лежал большой ковер, а стулья с высокими спинками, обитые кожей, наверху инкрустированные, делали нас всех такими маленькими, даже жалкими.
Только картины, висящие на стенах, возвышались, затмевали эту обстановку, блистая талантами художников и красотой русской природы.
Картина Васнецова «Сумерки» — на одной стене и «Золотая осень» Левитана — на другой «смотрели» друг на друга, перекликаясь чудесным изображением природы, красочной гаммы и какой-то необыкновенной тишиной и покоем. На самой широкой стене в позолоченной раме картина «Туманное утро» Шишкина.
Нам казалось, мы ощущаем прохладу реки, окруженной лесом, запах полевых цветов и зеленой, свежей травы.
Песней звучала красота нашей природы, уносила в недалекое, милое детство — мы лежим на печке в маленьком домишке дяди Матюши и впитываем в себя красоту народных творений. «На ковре-самолете Иван-царевич с прекрасной Царевной», «Аленушка» — такая понятная нам, мы вместе с ней ощущаем страх перед грозой, нам жалко ее, хочется помочь ей.
Образы сказок, красота изображенной природы, превращали непритязательный домишко дяди Матюши в дивный сказочный дворец.
И здесь величие таланта, красота изображения вызывают чувство возвышенного, делают несущественным все то, что давило, угнетало нас в обстановке этой квартиры.
Во время обеда Костя поднялся со своего стула и прочел певучим голосом «Музу» Шевченко.
Всеми овладело стремление рассказать, показать что-то красивое.
Иван читает выдержки из написанного им рассказа, который скоро отправит в редакцию, Толя — отрывок из «Челкаша» Горького. Сестренка Антона играет вальс Шопена.
Мы сидели на стульях, поразивших нас, но уже не казались себе маленькими и жалкими. Творчество, благородные стремления возвышали нас. Молодость и вера в прекрасное будущее украшали сейчас этот зал, затмевая красоту фарфора и хрусталя, мебели и ковров.
Уходя, отблагодарив хозяев, мы унесли с собой чувство еще большей красоты и уверенности в жизнь — в человека.
О профессоре, заведовавшем кафедрой аналитической химии, говорили, что для него химия превыше всего, что он гроза студентов и на экзаменах «режет» почем зря.
Именно этот профессор и принимал у меня экзамен. Когда я оказалась перед ним, у меня противно задрожали коленки, руки и пропал дар речи. А он посмотрел на меня и чуть сощурил глаз.
— Ну-с, мадемуазель, что же вы знаете о галогенах?
Я обернулась, решив, что профессор обращается к кому-то другому, но сзади, за столами, сидели только мальчики. Вопрос задан мне! И тотчас возмущение вытеснило во мне страх:
— Извините, я не мадемуазель, а комсомолка и знаю все, что требуется.
От удивления глаза профессора округлились, он даже снял пенсне, а клиновидная бородка его метнулась вверх.
— Вот как! Что ж, послушаем вас… Отвечайте.
Когда ответила, стал задавать еще и еще вопросы, потом основательно «погонял» по таблице Менделеева и закончил экзамен словами:
— Так вот, «мадемуазель» по-французски означает «барышня», это не обидное слово. К экзаменам вы подготовились, но знать всего, разумеется, не можете, и я тоже всего не знаю. А характер у вас гордый, это хорошо. Ну-с, посмотрим, как учиться будете.
Пулей вылетела я из аудитории, лицо пылало, и я прикладывалась то одной, то другой щекой к мраморному подоконнику, лишь бы немного остыть.
Уж коли химия сдана самому профессору, остальные предметы сдадим обязательно!
Наконец наступил счастливый день: экзамены позади! На общем собрании студентов мы не увидели девочку с большим бантом и многих из тех, кого приводили мамы и кто посылал впереди себя пап, но зато увидели взрослых людей, которых приняли без экзаменов. Это были рабочие, окончившие рабфаки, парттысячники, участники гражданской войны, люди, прошедшие серьезную школу партийной, советской и профсоюзной работы.
«Посвящение в студенчество», как выразился Костя, мы отмечали в нашей рабочей семье.
Стол ломился от угощений. Тут и тарелки с капустой и малосольными огурцами, тут и пузатый жбан со знаменитым квасом бабки Макарихи, недавно вернувшейся из деревни; тетя Галя тоже постаралась — приготовила вареники с картошкой и творогом, которые так и таяли во рту.
Нас поздравляли наперебой.
