Вскоре после этого новоселья в институте проводился большой диспут — «Какой должна быть молодежь эпохи строящегося социализма». Докладчик — член комитета комсомола, начинающий поэт — и уж он скажет, он сумеет воспеть в стихах нашу молодежь, — так надеялись мы.
Во время перемен ходили по коридору, а плакат, висящий на самом видном месте, напоминал тему диспута, и каждый по-своему рисовал образ человека — достойного Великой эпохи. Задолго до этого вечера спорили, доказывали и заканчивали, как правило, спор на том — «вот увидишь, докладчик именно так скажет, как мы говорим», — твердила одна группа студентов другой и не только нашего, но и других институтов.
Мы все гордились, что живем в такое время, и мечтали всеми своими помыслами быть достойными его.
Вечер проводился в актовом зале, где обычно читались лекции для студентов всех факультетов и мест всем хватало. Но сейчас чуть ли не на каждом стуле сидели по двое. Гудели, шумели, ожидали. Наконец на трибуне докладчик. Он снял очки, протер их, посмотрел в зал, затем снова их протер и начал свой доклад. Он рисовал положительный образ молодого человека нашего времени, который должен хорошо работать, хорошо учиться, во всем быть передовым. Скромно одеваться. Все слушали докладчика внимательно, хотя он говорил прописные истины, но мы надеялись — сейчас он скажет главное, основное… А он, освоившись, видимо, с обстановкой, начал, словно оракул, диктовать законы, правила, причем стремясь их еще и рифмовать.
— Девушкам с пудрой и крашеными губами нет места в нашей среде, дабы не быть беде. В общежитии некоторые комсомолки завели кисейные занавески на окнах, цветочки, осталось еще повесить клетки с канарейками, и точка — настоящая мещанская идиллия.
Доклад продолжался в этом духе и длился не менее двух часов. Стало неинтересно, а главное, обидно.
Мы к тому времени уже жили в общежитии на Толкачевке. Это был вновь выстроенный студенческий городок. По обе стороны стояли трехэтажные дома, окруженные палисадниками, между ними асфальтированная дорожка, и весь городок окружен был невысоким, выкрашенным в зеленый цвет заборчиком. Красивым был студенческий городок.
Внутри по длинному светлому коридору расположились отдельные комнаты — высокие, светлые, с большими окнами. Летом все благоухало и заливалось птичьим говором. Зимой бывало холодно, часто вовсе не топили, даже чернила замерзали. Но все это не убивало стремления к красоте, к уюту, к удобствам. Занавески на окнах тепла не прибавляли, но укрывали от любопытных глаз из окон соседних корпусов. Наши занавески были еще и красиво вышитые — украинские узоры, сделанные руками полтавчанки Наталки, придавали комнате красоту, а нам радость, но оказалось, они тоже попали в доклад, как проявление мещанства.
В комнате у нас и цветы всегда были, и скатерку на стол смастерили из простыни, вышили ее, и о покрывалах красивых подумывали, а пока из марли пошили покрывала с обилием воланов, что создавало впечатление пышности и легкости.
Комендант считал нашу комнату лучшей, а докладчик — мещанством. Мы жили дружно. Зимой не дрожали и не ныли, что нет воды и холодно, обтирались снегом и бодрые бежали в институт или на завод, работали и учились, не отставая.
Была у нас своя беда — это Ната. Она хотела жить только легко, без трудностей, и кто ей в этом помогал, с тем она и дружила, особенно с парнями, а это вообще было из ряда вон выходящим явлением в нашем быту. Высокие идеалы новой жизни вносили такую здоровую мораль в отношениях между парнями и девушками, что эти вопросы никогда не были предметом обсуждения. Но вот Ната — исключение… И опасное исключение.
Мы пробовали сами на нее влиять, но это не помогло. Вот о таких фактах, казалось, надо было в докладе говорить, о Любе, очень красивой, хорошей студентке, которая часто ходила в рестораны с незнакомыми мальчишками, а утром жаловалась — «Ой, девочки, это так противно, но зато сытно»…
О стремлении подражать моде нэпманских дочек, которые носили все заграничное, купленное в торгсинах на золото или на валюту… мода надуманная, напыщенная — была полным диссонансом нашей удобной, скромной одежде.
Выступил наш парторг Митя. Он говорил о борьбе за высокие идеалы человечества, за социализм и что эта борьба трудная, сложная и, конечно, она не в пудре и занавесках на окнах, а, главным образом, в труде, в учебе, в идеологической устойчивости нашей молодежи. Ом рассказал о вдохновенном труде заводской молодежи во имя социализма, о лучших студентах, творчески осваивающих теоретический курс учебы. Он говорил о внутренней красоте человека. Приводил факты вредного влияния нэпмановской части молодежи на пролетарскую студенческую молодежь и закончил рассказом о случае с коммунаром Николкой.
— Вот она обывательщина, вот оно мещанство где сидит и откуда проникает к нам, в нашу среду!
Выступали студенты младших курсов, они доказывали, что красиво одеваться не порок. Это не мешает строительству социализма.
