Прослушав в институте курс доменного дела, мы считали себя хорошо подкованными теоретически и были убеждены, что за эту относительно короткую практику сумеем познать основы будущей своей профессии, многому научимся. Но вот перед нами обер-мастер, который, казалось бы, знает о домнах все на свете и как о некоем само собой разумеющемся говорит, что далеко не всегда может совладать с капризами «малого ребенка». «…Да и как совладать, — думаю я, — если этот «малый ребенок» закован в толстую железную броню, а сам процесс выплавки скрыт…»
— Взялся теперь за печь Макар Нилыч, он вроде бы какой-то особый секрет знает, — улыбается обер-мастер и знакомит нас с Макаром Нилычем.
Взглянув на него, я так и обмерла: вылитый дядя Михась!
— Митя, — прошу, — оставь меня на этой печи!
— Ну, конечно, — смеется наш бригадир. — Раз печь — каприза, ты, и никто другой, должна ее воспитать.
Вместе со мной на первой печи оставили Ивана с Костей. Нас вооружили синими стеклами в металлической оправе и синими очками, иначе жидкого металла не разглядеть.
Приложив к глазам синее стекло, мы через амбразуры всматривались в нутро печи, ловили каждое слово нашего мастера.
— Видите? Капельки металла и шлака стекают вниз, в металлосборник, равномерно. Значит, печь работает хорошо. Но на поверхности металла много шлака. Теперь надо следить в оба: выпустить шлак через летку, но так, чтобы вместе с ним не ушел металл…
Слушая неторопливые пояснения старого доменщика, мы сопоставляем их с тем, что узнали на лекциях. Да, все происходит именно так: шлак выпускают, но стоит появиться металлу, как летку тотчас забивают чугунной пробкой. Обычно делает это второй горновой.
Но ведь сейчас… Сейчас второй горновой — я, и, конечно, мне не под силу ни забить, ни пробить летку, как не под силу брать и пробу чугуна — уж очень тяжела чугунная ложка! Но зато я научилась по излому пробы определять готовность плавки и вместе с горновыми выкладывать, формовать канаву, по которой серебристым ручьем течет выпущенный из печи чугун.
По пятам ходила за Макаром Нилычем и в конце концов разгадала его «особый секрет».
За восьмичасовую смену Макар Нилыч ни минуты не стоит на месте.
— Пошли, дочка, на колошник, посмотрим, что к нам поступает.
Колошник — на самом верху печи, и все материалы в домну подаются через него, как через воронку. Температура там немалая и к тому же газ. Молодому выдержать и то нелегко, тем более человеку в летах. По нескольку раз в день приходится мастеру подниматься по узкой чугунной лестнице, однако Макар Нилыч не жалуется: «Я этажей сто за смену отмерю — и ничего».
— Что и говорить, известнячок неважнецкий, да и сыроват, давай-ка спустимся, пусть Леха прибавит газку в каупера, даст погорячее дутье, а то, чего доброго, остудится печь от сырого материала…
И вот уже мы бежим вниз, и газовщик Леха сноровисто выполняет полученное указание.
Нет, не знает Макар Нилыч ни заветного слова, ни «секрета», просто он любит и досконально знает свое дело, причем с охотой передает опыт и собственной смене, и мастерам, и бригадам других смен и нам, практикантам.
Особенно хорошо работается всем нам, практикантам, в ночную смену: меньше отвлекают, а если все идет нормально, можно обстоятельно порасспросить и потолковать с Макаром Нилычем.
— Учение, смотрю я, большое дело, но и практика не меньшее, а если вместе это соединить, то получится полнокровный инженер, — говорит он мечтательно.
…Так вот оно что выходит — надо, значит, знать, сколько тепла выделяет каждый элемент материала, попадающего в печь, и сколько, следовательно, тепла уносится из печи, и сколько надо затратить на выжигание примесей. — нотная штука…
Дочка Макара Нилыча учится на «пианино» — по нотам. И поэтому он не только музыкальными терминами пользуется, но также ищет, что полезного можно получить для работы печи.
— Смотрю, дочка музыку по нотам все учит и у нее выходит всегда одинаково и правильно, а мелодии разные, но все стройные — значит все законно — нотно. Вот и с капризой нашей тоже надо по закону. И заиграет она — будет чугун выдавать, сколь ей положено.
Он всегда рассказывал и объяснял все вдумчиво и с большим желанием. Слушая его, невольно вспоминалось: «Такого мастера, если учить, он чудеса будет делать на печах», — как Николка говорил об Иване Елистратовиче.
— Смотрю, как уходит из доменной печи газ через свечи, и душа болит: ведь он годится как топливо, а мы небо коптим! — досадует Макар Нилыч. — Собирать бы его — и делу польза, и здоровью людей… Большой это вопрос. Не только для нашего — для всех заводов, для государства.
А мы уже мечтаем о том, как после консультации с преподавателями разработаем рационализаторское предложение Макара Нилыча об использовании отходящих доменных газов. И в числе других этот вопрос тоже попадает в студенческий блокнот. Мы не только ведем подробные записи, но и ходим в дирекцию, добиваемся, чтобы предложения, пусть даже небольшие, но облегчающие труд рабочих, не оставались на бумаге.
