— Ну-ка, давайте потише, а накурили — дым валит, как из печной трубы. — С этими словами в конторку вошел мастер.
— Трофимыч, помощник к нам приехал на практику… Она говорит, сталевар, — еле сдерживая смех, произносит кто-то из молодых рабочих.
— Хватит зубоскалить, давайте расходиться по своим местам. А ты, Маруся, берись за уборку шлака, а то ковш скоро нельзя будет скантовать. Ночью кран почему-то стоял, посмотри, в чем там дело.
Нехотя, вроде с ленцой поднялась эта веселая ватага. Все уже разошлись, а я как стояла безмолвно, так и продолжала стоять.
— Ну, так как величать вас? — не глядя в мою сторону, спросил мастер.
Называю свое имя и фамилию и, не давая мастеру опомниться, выпаливаю:
— Не волнуйтесь, Яков Трофимович, с мартеновским производством я знакома — это уже третья практика. Вас я не подведу, только, пожалуйста, поверьте мне. А что смеются, ну и пусть, там видно будет…
Он поднял глаза и изучающе посмотрел на меня. Брови у Якова Трофимовича косматые, они делают лицо его угрюмым, даже сердитым. «Но я совсем не такой, — говорят глаза, — зла во мне никакого, я даже мягкий характером…»
— Так, говоришь, дублером мастера стажироваться будешь?.. Ну, валяй, только гляди, ребята у нас зубастые, чуть что — засмеют. Ты, дочка, вот что: стой, присматривайся, записывай; что непонятно, растолкую, а делать лучше ничего не надо. Мы сами…
На этом и закончился разговор. Вроде бы ничего особенного не произошло, а у меня будто гора с плеч. Недавняя обида улеглась. Но вот странное дело: никто в бригаде уже не подшучивал над новым «сталеваром», но, как ни хотелось мне заглянуть в печь, посмотреть ход плавки, приблизиться к смотровому окошку не давали слова, каждый раз звучавшие в ушах: «Паша, а ты стульчик сталевару приготовь…»
«Малодушие — и только!» — ругала себя, но тут же и оправдывала: «Видимо, нужно осмотреться какое-то время». На помощь поспешила память. «Мартеновская печь — это еще не сталеплавильный цех, — говорил нам профессор, известный металлург. — Чтобы печь хорошо работала, должны хорошо действовать все вспомогательные участки. Цех — это единый механизм, в котором каждый винтик влияет на его производительность».
И под прикрытием этих и всяких других спешно мобилизованных аргументов «сталевар» на следующий день пошла не на печь, а в литейный пролет.
В дальнем конце пролета, в черном смоляном дыму, пляшут мириады искр — идет разливка стали. Огромный мостовой кран несет над литейной канавой ковш, наполненный жидким металлом с температурой около тысячи шестисот градусов. Разливщик с помощью огнеупорного стопорного устройства открывает отверстие в разливочном стакане в днище ковша. Сталь пошла, но бьет в сторону, обрызгивает стенки изложниц. Значит, поверхность слитка будет нечистой.
— Еремин, — зовет мастер ковшевого, — как же ты установил стакан, не по центру, а вкось?
Тот всячески оправдывается.
— Мелочь как будто бы, а бьет по качеству, — сетует мастер.
— Да разве есть мелочи в нашем деле? — набравшись смелости, говорю ему. — Надо тщательнее очищать изложницы скребками и стальной щеткой, а не только в воду окунать и сразу под смазку. Отсюда и плены на металле и опять же потеря качества.
— Так вот, оказывается, зачем ты стоишь в этой жаре, дыму, и записываешь, и на хронометр свой поглядываешь!
Но когда я рассказала мастеру об опыте борьбы с пленами на других заводах, а смазчику собственноручно показала, как надо чистить и смазывать изложницы, недоумения по поводу записной книжки и хронометра рассеялись.
— Ты смотри, ведь дело говорит, — с некоторым удивлением заметил смазчик.
— Ну хорошо, а откуда у тебя сноровка? Ты что, на смазке изложниц работала? — с не меньшим удивлением спросил мастер.
Первые дни практики проходили то в литейном пролете, то на участке подачи материалов, то на рекуператорах.
Яков Трофимович молча наблюдал за действиями своего дублера. При встрече за руку здоровался. Чувствовалось, что одобряет.
Как-то до начала одной из смен подошел Паша, тоже поздоровался за руку и, не заходя в контору, прилежно разглядывая носки своих спецовочных ботинок, спросил:
— Ты что же на печь не приходишь, обиделась, что ли? Так это зря. — Преодолев какой-то внутренний барьер, поднял глаза. — Ты это всерьез не принимай, посмеялись тогда — и ладно. Вообще все к тебе по-хорошему, так что давай приходи, а то, как ни говори, я, да и ребята за тот случай переживаем.
Когда затем мы с ним вошли в контору, все заулыбались. Видно, догадались, о чем был разговор. И так хорошо стало на душе!
С того дня я начала работать у печи. Разумеется, плавкой руководил мастер, а дублер училась, наблюдала.
Печь клокочет кипящим металлом, шумит горящим газом, дышит жаром, раскрывает свою громадную пасть, чтобы принять очередную порцию «пищи».
— Ненасытная она у нас сегодня — подали вроде нужное количество мульд металлолома, руды, а еще маловато, — удивляется мастер.
— Яков Трофимович, скрап плохо укладывают в мульды — надо больше размельчать его, да и рудой не полностью загружают, количество мульд то же, а вот веса меньше.
