Но и перегреть шихту тоже нельзя: в этом случае сильно горит и окисляется железо. Содержащийся в чугуне углерод начинает жадно поглощать кислород, отбирая его у окисленного железа. В этой борьбе химических элементов реакции протекают бурно, вызывая порой сильные всплески жидкого металла, который вырывается из ванны, иногда достигая свода печи. А поджог свода — это авария.
В памяти возникает эпизод из предыдущей практики. Мастер печи — молодой, только первый год работал — решил показать лихость и быстро повел заливку чугуна. Расплавленный металл и шлак вырвались из печи; трое рабочих и сам мастер получили ожоги.
Посмотрела вокруг, нет ли лишних людей, и дала команду, чтобы начали заливать. Посторонние мысли тотчас же исчезли, все сосредоточилось только на одной этой операции. И заливка прошла хорошо.
— Смотри, даже пена не образовалась, — удовлетворенно заметил Паша, ни к кому вроде не обращаясь, но так, чтобы я это услышала.
До чего же хорошо, когда рядом с тобой настоящие товарищи!
А печь тем временем диктует свое, требует.
«У печи, имейте в виду, свой язык, его знать должен каждый, кто возле нее работает», — не раз наставлял Яков Трофимович свою бригаду.
Посмотрела: после заливки чугуна шлака порядочно образовалось. В нем много вредных примесей, он мешает хорошему поглощению тепла ванной; печь подсказывает, что надо делать.
Даю команду шлаковщику.
— Будет сделано, — четко отвечает рабочий, недавно демобилизовавшийся из армии. И ковш уже установлен под желобом, шлак из печи спускается.
Теперь процесс плавления проходит нормально. Готов ли литейный пролет для приема плавки, как идет подогрев раскислителей?
На время оторвалась от печи. «Надо мастеру везде свой глаз иметь». Когда, проверив готовность вспомогательных участков, я вернулась обратно, печь было не узнать. В отдельных местах шло такое бурное образование пенистого шлака, что казалось, будто лава вырвалась из кратера и вот-вот хлынет наружу, зальет рабочую площадку, а там люди! Катастрофа неизбежна…
Глазами ищу Якова Трофимовича, надеюсь, что он все же наблюдает за работой. Такой ответственный момент, должен же он сейчас подойти, подсказать! Но его нет…
А что, если вырвало подину печи, и металл уйдет в нее?! Боюсь поднять глаза. Наверное, все видят беспомощность «сталевара», и уже, кажется, снова слышится; «Паша, ты стульчик подготовь…»
Все же отрываясь от печи, заставляю себя посмотреть в глаза товарищам по бригаде и с недоумением, как во сне, вижу: Паша стоит в сторонке, курит и прохлаждается, свежий ветерок шевелит его волосы. Первый подручный сталевара готовит материал для следующей заправки печи, остальные тоже заняты каждый своим делом, на рабочей площадке спокойно.
Не понимают или просто не видят они нарастающей опасности? Может быть, все же позвать мастера, крикнуть? Но вместо этого даю команду сбавить газ. Снова заглядываю в печь — такой большой, сильной лавы вроде бы уже нет. Спокойнее вглядываюсь в ход процесса — синее стекло «знатного мастера» в руках, оно обязывает — и становится понятно, что металлическая ванна быстро нагревается, а в отдельных местах, видимо, осталась нерасплавленная часть шихты. А бурлит она так интенсивно и оттого, что из хорошо разогретого в печи известняка выделяется большое количество углекислого газа, — и это прекрасно.
Шлака много, так надо его частично скачать — не пугаться, и не только наблюдать, а действовать и действовать.
Страхи отступают на задний план, все внимание сосредоточивается на скачивании избытка шлака.
Густой огненный поток стекает в ковш, и за ним надо следить. При Якове Трофимовиче в таких случаях я прикрывала рукой лицо, особенно нос, чтобы не обгорел, а сейчас все забыто. Наблюдаю, затаив дыхание. Вот блеснула тоненькая, как нить, серебристая струйка металла.
— Стоп!
Команда выполняется мгновенно.
— Точно, как в аптеке, — произносит шлаковщик, которого в бригаде прозвали «будет сделано».
Паша сдвинул очки на лоб, вытер рукавом пот с лица, взглянул на «сталевара», с которого тоже катился пот, и, слегка улыбнувшись, пошел брать пробу шлака и металла.
На площадке собрались мастер литейной канавы, вся бригада печников и даже крановщица Маруся. Все смотрят на сливаемую в стаканчик пробу. Кто-то говорит: «Вроде все хорошо», — но дублеру кажется, что в металле маловато углерода, и в ванну добавляют чугуна.
Плавка подходит к концу. Металл кипит по всей ванне, выделяя мелкие пузырьки. Приближается самый ответственный момент — полировка плавки. «Она всему делу венец», — говорят мастера.
Свято верю, что сейчас появится Яков Трофимович: он знает, что я в первый раз самостоятельно веду плавку, и, конечно же, появится к концу: тут и полировка, и раскисление — все, от чего зависит качество металла. Но мастера нет. Мне это представляется очень жестоким с его стороны.
