— А мне кажется, что вы так не думаете — насчет женщин. Просто решили позлить нас, что ли. Но если я ошибаюсь, если вы действительно придерживаетесь подобного мнения, то попытайтесь хотя бы поверить: специальность выбрана мною — благодаря ее общественной значимости — не только умом, но и сердцем. И вот что: мы хотим стать хорошими специалистами, чтобы максимально быть полезными стране, — это наша исходная. Ваша исходная — материальный достаток. Он придет со временем и к нам, но не он для нас главное. А вы избирали профессию и, может статься, работаете во имя денег. Подобная работа не может быть творческой. В таком случае человек отрабатывает, а не работает.
Вначале я говорила тихо, скованно, ведь Евгений Андреевич достаточно солиден, да и значительно старше. Но потом осмелела, разошлась:
— По-вашему, женщина, выбирая специальность, в первую очередь должна думать о сохранении женственности. Обратите внимание, опять в основе всего лежит личное. А мне кажется, если человек трудится творчески, вдохновенно — это опять-таки происходит тогда, когда работа его общественно полезна, когда она нужна всем, — то независимо от того, женщина это или мужчина, человек красив. И красота эта порождена любимым трудом.
Евгений Андреевич попросил разрешения снять галстук и пиджак.
— Даже жарко стало от ваших разговоров. То Сева меня чуть не съел, Иван ему помогал. А теперь и вы, Оля, нападаете. И столько у вас искренней убежденности, что возражать нелегко. Давайте-ка лучше наладим мир, — предложил, смеясь, Евгений Андреевич.
Но смеялся он покровительственно, с оттенком снисхождения. Нам стало понятно, что он специалист старой школы, воспитанный буржуазным миром, считает наивностью наше стремление жить, исходя из общественных интересов. Мол, заблуждение, пройдет с возрастом. Видимо, ему было не понять, что чувство ответственности за свое государство росло вместе с нами, что оно было объективным отражением той действительности, в условиях которой мы росли, учились, работали.
Неожиданно в разговор вмешался Василий Корнеевич. Скромный, даже застенчивый, он был из мастеровых — об этом нетрудно догадаться по натруженным рукам, цепкому взгляду и небольшой сутулости. Более полувека он проработал на одном заводе, начинал с мальчика «куда пошлют». «А уж при нашей власти вырос до мастера механического цеха», — коротко рассказал он при знакомстве. До сих пор Василий Корнеевич сидел тихо, лишь изредка подавал реплики. Теперь решил, видимо, высказаться основательно. Василий Корнеевич заговорил глухо, прикрывая рот ладонью:
— Зубов во рту немного осталось, и я стараюсь больше молчать. А то кажется мне, вроде я шамкаю по-стариковски, когда говорю, а оно для других да и для себя неприятно.
Помню, был я еще мальцом, все дедушку донимал: ну чего ты, деда, сам большой, а говорить хорошо не можешь? Где, дедушка, твои зубы, — все спрашивал я у него. А он мне:«У пристава, Васятка». Думал я, думал и говорю: — Ты, дед, отбери их назад. А он: «Нет, внучок, що з возу впало, то пропало». Вот теперь и у меня, не от пристава, так от лет, а зубов во рту почти что не осталось. Поэтому стараюсь я на людях больше молчать. Ну, а теперь уж задача такая, что молчать мне не придется.
Василий Корнеевич разволновался, никак не мог совладать со своими руками. То водил пальцами по краю столика, то переплетал их, но и тогда они вздрагивали, выдавая внутреннее напряжение.
— Помню, перед самой уже революцией, вызвал меня к себе мастер. Стал он мастером не по званиям или умению, а больше по тому, что хозяевам подходил. К рабочим же плохой был.
«Вот что, Василий, — прогудел он, глядя в сторону. — На пароходном винте вышел из строя гребенчатый подшипник. Надо посмотреть и зачистить, чтоб к утру пароход мог уйти в море».
А у меня, как на грех, жена заболела, и сынишка туда же. Конец смены, домой бы надо. Стою, переминаюсь с ноги на ногу, и сказать ничего не могу.
«Ну чего ты нахохлился, как курица мокрая? Лучший слесарь, а работы испугался», — со злостью сказал мастер.
Это я испугался? Такого, говорю, не было и не будет. Мне пугаться нечего, я свое дело знаю. А вот что жена и мальчонка у меня болеют, того вы знать не хотите. И пошел на пароход.
Смотрю, вал из подшипников вынут, а канавки повреждены, да в нескольких местах. Восстанавливать их нелегко. Здесь напильником не поработаешь, подгонка должна быть точная, чтобы кольца вала, входящие в канавки подшипника, вращались легко, не давая валу смещаться в длину. Работа колготная, деликатная работа, и только шабером ее можно сделать. Нехотя взялся за это дело, но куда денешься, мастер не простит, если откажусь, чего доброго, с завода уволит. Постепенно вошел я в работу и уже не отрывался от нее, пока не добился полной точности. Вал легко, свободно вращался в подшипнике.
Утром пришел мастер и первым делом ко мне: «Ну, как, Василий, подшипник?»
Какой, говорю, подшипник? А-а, это вы о вчерашнем гребенчатом? Так, кажись, пароход уже в море ушел.
