Отвечаю ему, а самого гордость так и распирает, что сделал трудное дело быстро и хорошо. Мастер стоит передо мной высокий, косая сажень в плечах, глаза на выкате. Одна бровь вверх поднята, лицо красное, сердитое. Я же поджарый, ростом невысокий, одним словом, как вот есть, а показался он мне в ту минуту ниже меня.
Мастер смотрел, смотрел, потом плюнул в сторону и говорит: «Фу, ты, черт, наваждение, что ли! Ты вроде и не ты. Вчера курицей мокрой выглядел, а сегодня, гляди, взгляд орлиный, хоть руки перед тобой держи по швам».
Знаете, и правда, я себя перед ним почувствовал по-другому, вроде не он начальство, а я. Работу-то кто сделал? Взыграла во мне большая сила, а Семен, мой напарник, говорит: «Смотрю, Вася, ты вроде красивше после этой работы стал».
— Вот и разумейте, в чем тут дело, — Василий Корнеевич поправил рубашку с вышитым воротничком, подтянул ремешок и закончил, глядя в упор на Евгения Андреевича: — Ежели работа человеку по нутру, и он ее любит, знает, то она ему силы придает, она его украшает. А вы девчонку вроде запугиваете, что красоту потеряет. Она ведь чуть не светится, когда о своем деле говорит. Не надо сбивать ее с верного пути.
Мы все улыбаемся: хорошо сказал Василий Корнеевич, здорово. Все сказанное им созвучно было тому, что говорили Иван Елистратович, каменщик, дядя Михась, литейщик, все мастера и рабочие, с которыми приходилось встречаться на заводах. Забота о большом общем деле, любовь к своей профессии, трудолюбие — вот что красит советского рабочего, любого советского человека.
Мы слушаем Василия Корнеевича и словно видим молодого слесаря Василия, который еще тогда до революции почувствовал перед мастером свою силу, свое умение, свою классовую суть. И сейчас, говоря о работе, о профессии, в нем чувствовался творец, хозяин материальных благ. Только Евгений Андреевич хмурится чего-то, молча перебирает на столике свои вещи, ничего не отвечает.
Спор на время прекращается, но только на время.
На больших остановках Евгений Андреевич гулял со своей собакой, ее поместили в багажном вагоне. «Титан» — так звали светло-коричневого пса — был очень красив. Мощные лапы внизу белые, словно в башмачках. На лбу звездочка, уши торчком, высокие, чуткие и тоже белые на кончиках. Мы не отходили от пса, восхищаясь его красотой, гордой поступью, великолепной выучкой.
— Он Титан не только по кличке, — хвастался Евгений Андреевич. — Сила титаническая и ум такого же масштаба.
И рассказал он нам, что однажды на реке ему свело судорогой ногу. Боль была невыносимая, и хотя Евгений Андреевич прекрасно плавал, тут ничего поделать не мог — пошел ко дну. Вытащил его Титан. И не только вытащил, нашел на берегу двух молодых людей, ухватил одного за штанину и потянул к хозяину. Когда те начали откачивать пострадавшего, пес не спускал глаз с хозяина, завывал, роняя крупные слезы.
— Вот какая собака! Это мой большой друг. Его дружбу я порой предпочитаю человеческой.
Ну и ну! Мы тоже любили животных — с детства. Вера Александровна, наша воспитательница в детском доме, никогда не запрещала нам кормить приблудших кошек и собак. Она интересно рассказывала о животных, воспитывала в нас доброе отношение ко всему живому. Как-то я нашла в парке сову с переломанным крылом, выходила ее. Сова так привязалась ко мне, что не хотела никуда улетать. Я тоже по-своему дружила с птицей, но как предпочесть ее дружбу дружбе с ребятами? Чушь, дикость! Мы просто кипели от негодования.
— Вы, Евгений Андреевич, говорили, что в спор не следует вкладывать много эмоций, — возмущенно начал Иван. — Но разве можно без эмоций, без возмущения принимать ваши слова о дружбе с Титаном? Опять эгоизм, голый эгоизм. Титан удобный друг, он служит верно и безответно — вот что вас устраивает. А дружба с человеком требует взаимности, к чему-то обязывает. Конечно, легче тихо, мирно, без эмоций дружить для личного удовольствия с собакой. Проще, спокойнее…
И так — каждый раз, о чем бы ни заговорили. Не поездка, а непрекращающаяся дискуссия. Но мы ни в чем не хотели уступить Евгению Андреевичу, не могли уступить, не имели права. Мы были готовы драться за свои убеждения везде и всюду. Здесь для нас не было мелочей.
— Может, вы и правы, — сказал наконец Евгений Андреевич. — Жизнь, скорее всего, на вашей стороне. Я не знаю современную молодежь и, должен сознаться, рад знакомству с вами, рад, что вместе едем на работу. Надеюсь, еще встретимся и в более удобной обстановке поговорим.
Он устало привалился к стенке купе.
— Что-то вы стали быстро соглашаться с ребятами, — заметил Василий Корнеевич. — Лучше уж честно признайтесь, что молодежь положила вас на обе лопатки… А вообще-то, видно жизнь так устроена, что приходит новое поколение и приносит с собой что-то новое.
