Вот хотя бы о себе скажу. Я в город из деревни пришел, на заработки. Жили мы в деревне плохо. Земля у нас хорошая, плодородная, а проку что? Работали на помещика, кулака, сами жили впроголодь. Зимой как-то захворал отец. Есть нечего, топить нечем, а зима, как на грех, лютая. Вот и говорит мне отец: «Давай, Васятка, подавайся в город. Может, добудешь себе лучшую долю и мам поможешь. Надевай, сынок, мои чеботы и с богом».
Так я из дому и ушел. Уже чего только не пришлось пережить, выстрадать, а все же на работу поступил. Сначала на верфь, потом на завод. Слесарничать сам по себе научился, когда смазчиком работал. Первый мой мастер был неплохой. «Есть, говорил, в тебе способности к слесарному делу, приглядывайся, учись этому ремеслу». Получил специальность и всю жизнь проработал на одном заводе, ни о чем другом и помышлять не смел.
А вот первенец мой, Серенька, тот уже по-другому рос. Школу приходскую кончил — взял я его с собой на завод в слесарную. Проработал года два, способный оказался мальчонка, думал, знатный будет слесарь. А он мне говорит: «Нет, тато, я хочу не обрабатывать, а ковать железо».
Здоровый был паренек, пошел в кузню. Сначала мехи раздувал, потом и к молоту приучился, стал кузнецом. А тут война, в семнадцатом — революция. Ушел мой Серенька в революцию и до двадцать третьего года не показывался. Думали, нет его в живых. Оказалось, ранен он был в самую грудь, в легкие, но выдюжил, домой вернулся и пошел в литейный цех. «Теперь, сказал, буду сам делать металл». И все еще ему мало — днем работает, а вечером учится. Партейный. Характером жалостливый.
Мы со старухой, почитай, пятьдесят лет все на одном заводе, а Сереньке и меньшому нашему не сидится на месте.
Видите, какая разница. Да и то сказать, жизнь у них другая, не та, что, скажем, в мое время. Она и требует от людей по-другому, ведь сами теперь хозяева, на себя работаем, это разуметь надо. Серенька мой директором завода стал, а все учится… — Василий Корнеевич задумался, глядя в окно, потом как бы через силу сказал: — Давно просил нас с матерью приехать, да в обиде мы на него были. Теперь уж старые стали, надо сына повидать, а то не ровен час…
— За что ж у вас обида на родного сына? — впервые обратился к соседу по купе Евгений Андреевич.
— Да как вам сказать, оно, может, и неправильно, не наше вроде дело. Но все же родители… Тут такая история. Как пришел Сергей с гражданской, так и женился. Хорошая она ему жена оказалась — Фросей звать. Конечно, простая, но лад у них в семье был. Только Серенька мой все учился, а она посмеивалась: «Гляди, Сергей, высохнут мозги, один мешок с костями останется». Но он не отступился и, оказалось, мозги не сохнут, наоборот, что ни больше работают, то ума прибавляют.
Вот и получилось: Фрося в своем умственном развитии дальше не пошла, и не стало между ними никакого интересу. Ушел Серенька из семьи. Не обижал Фросю и не обижает, деньги высылает и на нее, и на сына, все как надо делается. А по нашему разумению, стариковскому-то, это вроде и нехорошо. Да что поделаешь, самостоятельный человек. Фрося обиду на него забыла, и нам вроде смириться пора… Вот приеду, посмотрю, кого ему теперь бог послал.
Поезд уже подходил к нашей станции, пассажиры собирали вещи, приводили себя в порядок. У Василия Корнеевича поклажи особой не было — только незатейливая сумка да пальто. Но суетился он, казалось, больше всех. То сядет, то встанет, брюки отряхивает, рубашку поправляет. Видимо, очень волновался. Перед самым вокзалом не отходил от окна: людей-то много, как бы не проглядеть сына.
— Вот, кажись, он, мой сын! — закричал он. — Серенька, сынок, здесь я, вот, здесь я!
Нас тронула эта отцовская радость: Василий Корнеевич все готов был забыть, простить ради встречи с сыном. Даже Евгений Андреевич забыл о сборах. А нам собирать было нечего, и мы проводили Василия Корнеевича к выходу. Там он, как ребенок, повис на крепкой шее своего Сереньки. Рядом с высоким, широкоплечим сыном он показался нам маленьким, сухоньким. Сын нежно похлопывал отца по спине, все приговаривал:
— Ничего, батя, ничего, все будет хорошо. Успокойся.
И вдруг в Сереньке я узнала директора металлургического завода, на котором должна работать. Сразу даже не поздоровалась от смущения. Почему-то было неловко — хоть и не по своей воле, а все же заглянули в тайну чужой жизни. Но Василий Корнеевич оторвался от сына, нашел нас глазами и сказал:
— Постой, постой, Серенька… Вот, знакомься, хороших я тебе ребят привез. Это Оля, Иван, это Сева, ну и строитель вроде приехал.
Сергей Васильевич поздоровался со мной как со старой знакомой. Запомнил, значит. Спросил, как прошла защита диплома, поблагодарил, что помогали отцу в дороге. Василий Корнеевич сиял от радости, в глазах его, когда он смотрел на нас, мы читали: «Ну, каков? А? Какой у меня сын, видите?»
В сторонке стояла хорошо одетая женщина. Темные ее волосы были тщательно причесаны, в ушах играли бриллиантовые серьги. Широкий золотой браслет и кольца украшали ее холеные полные руки.
