— Зайдите-ка вечерком, интересную статейку прочитал в одном английском журнале, о новом методе борьбы с усадочными раковинами, — скажет при встрече. И вечером усадит, делится, как с равным по опыту, своими мыслями о статье. Да еще «раскапывает» тебя, вызывает на разговор.
Он не любил многолюдных и длительных совещаний, все решал быстро и конкретно. К нему шли с любыми вопросами, даже с теми, что были вне его компетенции. Казалось, Кирилл Петрович все время в своем кабинете, никуда не выходит из заводоуправления. Но его контакты с производством не прерывались никогда.
Кирилл Петрович сразу же согласился помочь нам.
— Если вы подготовились, все продумали, поняли, что так нужно для дела, то зачем сочувствовать начальнику цеха? — говорил он. — Это ложное сочувствие. А по-настоящему надо было доказать ему свою правоту. От этого выиграло бы производство… Теперь давайте вместе соберемся и вместе будем доказывать. Выше головы: не все в жизни идет гладко…
И мы постигали старую и вечно новую для себя науку, науку взаимоотношений с людьми. Институт дал нам знания по математике, сопротивлению материалов, механике, химии и металлургии. У нас была хорошая производственная практика. Но как руководить людьми, как распорядиться своими знаниями — этому институт научить не мог. Этому учит, видимо, только жизнь. Незаменимая школа — жизнь, и в ней всегда найдешь умных, щедрых учителей.
Вскоре на совещании у директора завода обсуждался наш проект организации работы и реконструкции нагревательных колодцев. Собрались у директора дома…
Мы сидим в большом рабочем кабинете Сергея Васильевича. Громадные фикусы блестят густой зеленью листьев. К середине письменного стола из красного дерева примыкает длинный стол, покрытый зеленым сукном. На письменном столе — макет доменной печи, изящный письменный прибор, глобус, розы в хрустальной вазочке. Справа большой библиотечный шкаф. Сквозь стеклянные дверцы видна знакомая литература по металлургии — здесь труды Грум-Гржимайло, Павлова, Чернова и даже журналы русского металлургического общества в кожаных переплетах. Немало энциклопедических словарей и технических справочников.
Есть художественная литература, политическая, а на шкафу букинистические книги по истории искусства и архитектуры. Во многих книгах видны закладки — значит, читаются, изучаются.
На стенах висят в красивых рамочках этюды, со всех них смотрят украинские пейзажи, и дышат они украинской лирикой. Везде подпись автора Сергея Васильевича. Понятно становится, почему Василий Корнеевич говорил: «Серенька все время учится, и все ему мало…»
Почти всю стену напротив письменного стола занимает фотопанорама завода. Снимок сделан настолько рельефно, что кажется, перед нами действующий завод.
Строгий кабинет дополняет большой персидский ковер на полу. Старший мастер печей никак не решался стать ботинками на этот ковер, хотел их снять.
— Совестно на такое ботинками ступать, — говорил он шепотом.
Сергей Васильевич одет по-домашнему, выглядит как-то непривычно. Все здесь очень домашнее, и пусть интересное, однако отвлекает от дела. Ведь обсуждаются актуальные вопросы, но присутствует вовсе ненужное при решении таких вопросов благодушие.
Доклад Михаил Ефремович поручил мне, после него было много вопросов. Шли горячие производственные дебаты. Чувствовалось, Сергей Васильевич доволен докладом, он сам задавал вопросы, вопросы-помощники, они поощряли смелые ответы.
Удивительно, в глазах директора промелькнула та же добрая забота, что и у Ивана Николаевича. Сергей Васильевич слушал очень внимательно, часто переглядывался с Михаилом Ефремовичем. Внимательно отнесся он и к выступлению молодого инженера прокатного цеха, смелого новатора. Это была все та же забота рабочего класса о будущих кадрах, это была забота тех, кто сегодня стоял у печи, стана, станка, и тех, кто вырос от рабочего до руководителя производством.
Но вот хозяйка дома с приветливой улыбкой пригласила в столовую на чай. Деловая атмосфера нарушилась, в свои права вступило благодушие. Сергей Васильевич угощал вкусными пирожками и пирожными, нахваливал «Валечкин московский чай». Трудно, конечно, судить о жене директора по двум мимолетным встречам, вспомнились только слова Василия Корнеевича, когда он уезжал после встречи с сыном: «Фрося ума и учения Сергею не прибавляла, но и не отнимала, а эта все отнимет — чувствует моя душа». Отцу, наверное, видней…
Проект был утвержден.
— Вот теперь вы защищались без робости, — говорил Кирилл Петрович.
Но, странное дело, удовлетворение от «победы» было гораздо меньшим, чем мы ожидали. Пришла какая-то растерянность. Так, видимо, часто бывает в жизни: чего-то ждешь, добиваешься, сил не жалеешь, готов преодолеть все преграды, а потом… Уж и преград нет, и мечта осуществлена — радуйся, казалось бы. Но находит оцепенение. Может, это реакция такая?
