Вскоре рейды «легкой кавалерии» стали массовыми, В них участвовали комсомольцы, несоюзная молодежь. Работа в «кавалерии» воспитывала в молодых рабочих чувство ответственности за тот или иной агрегат, участок, за весь завод. Члены «легкой кавалерии» пользовались большим уважением среди рабочих. Их уважали за справедливость, конкретность, за умение довести дело до конца. «Кавалерист» — значит честный человек, деловой, душой болеющий за весь завод, на него можно положиться.
Такая оценка нашей работы ко многому обязывала. И мы очень переживали, если «кавалерист» подводил, терял принципиальность или, что хуже всего, использовал авторитет «легкой кавалерии» в личных целях. Случалось и такое, хоть и чрезвычайно редко. Зато уж пощады ему не было. Из ряда вон выходящий случай произошел с Акимовым.
Как-то во время обеда Юра Шерстнев, озорной парень из механического цеха, крикнул:
— Братва, гляди: вор среди нас! — И глазами вонзился в Акимова, который сидел напротив.
Тот только поднес ложку ко рту, как услышал этот крик, увидел озорные горящие глаза Юры, глядевшие на него в упор, и выронил ложку.
— Так я и думал, — торжествовал Юра, — на воре шапка горит. Полюбуйтесь на него, из цеха тащит что под руки попадет. А еще в «легкой кавалерии» работает, эх, ты!..
— Врешь, не тащу ничего, не тащу! — набросился Акимов на Юру. Началась потасовка. Мастер Леонтий Данилович еле разнял их.
Вскоре обед закончился, все разошлись по своим местам, но по заводу пошел слух: «кавалеристы» работают нечистыми руками. Каково нам было слышать это? Решили все тщательно проверить.
Оказалось, в механическом цехе не стало хватать сверл, напильников, резцов и даже кернеров. Из кладовой начали пропадать медь, бронза. Тося, кладовщица, плакала, клялась, что ничего не брала и не знает, куда и как исчез дорогой металл. Правда, в кладовую часто заходил Акимов. Но он ведь из «легкой кавалерии», комсомолец, в цех попал после ФЗУ, отец и дед воевали в гражданскую войну, отец там голову сложил, так и не увидев сына. Неужели Акимов вор?
Потребовали доказательств от Юры Шерстнева. Тот рассказал, как выследил Акимова:
— У нас с ним инструментальные ящики и шкафчики для спецодежды рядом. Как-то по ошибке открыл его ящик и вижу: куски меди. Вначале не придал этому значения, а потом, когда пропал мой «бархатный» напильник, решил: дай-ка загляну к Акимову. На всякий случай. И что же? Лежит там мой напильник, да не один, а вместе с медью и бронзовым подшипником.
Ну, думаю, теперь-то я тебя выслежу. Наступает конец смены, все домой собираются, а он чего-то тянет. Я ему говорю: пошли, Акимчик, пора. Отвечает — мол, общественные дела, останусь. Нет, думаю, шалишь, выведу тебя сегодня на чистую воду. Ушел вроде из цеха, а сам наблюдаю. Вижу, вышел он через несколько минут со сверточком, я за ним. В заборе, где сточная канава, оказывается, есть лаз, он прямо туда. Слежу, глаз не спускаю. Подходит к нему Артамонов, известный ворюга с подсобного, забирает, значит, у Акимова сверток, а ему передает, видать, масло, мясо. Вот почему, наверное, у нас иногда в столовой так кормят, что кусок не проглотишь. После этого и решил я сказать об этом при всех…
Обсуждали Акимова на цеховом собрании.
Все слушают с большим вниманием и посматривают с удивлением и укором на понуро сидящего Акимова.
Поднялся мастер механического Леонтий Кириллович:
— Что касаемо Артамонова — он личность известная — глаза от жира заплыли, он людей уж и не видит, а вот в карман государства знает, подлюка, как лазить. С него спросить надо на суде, а вот Акимов Семен это наш рабочий позор.
Знал я твоего деда и отца твоего знал по гражданской, на Сиваше голову сложил, тебя и не видел, и ты вроде рос неплохой малый, за что же ты нас, своих же рабочих, обворовываешь — ответь нам.
— Дядя Ливонька, так я же не рабочих, я с кладовой, — оправдывался Акимов.
— Вот именно, с кладовой, и то что нам для дела нужно и не хватает — медь и бронзу. А кладовая чья? Ты подумал своим кривым умишком.
— Не Артамончика ведь, а наша, государства нашего, если каждый по напильнику, да по сверлышку, да не в завод, а с завода, то что останется от заводов наших, за которые такие, как твой отец, головы сложили.
На собрании Акимов плакал, руки не знал куда девать, весь дергался как-то, стыдно было ему. А потом встал, весь напружинился и сказал тихо: «Простите меня, понял я свой позор. Судите как хотите, только не выгоняйте с завода! Уж очень хитрый этот Артамонов, уговорил меня: «Ты, — говорит он, — незаметный, на тебя никто не подумает, зато сам будешь сыт и мамку свою на ноги поставишь, ведь давно она у тебя хворает! А потом, говорит, я не для себя все это достаю, для государства — в подсобное хозяйство, в рыболовецкие колхозы». Задурил он мне голову. Понял я все, и никогда больше такого не будет».
Акимова на заводе оставили, но из комсомола и из «легкой кавалерии» исключили. Вскоре этот случай обсуждался на заводском слете «легкой кавалерии». Много прозвучало резких слов, здравых предложений. Защитников у Акимова, конечно, не нашлось.
