— На производстве без аварий не бывает, это каждый инженер понимает. За обвал крыши следует принять самые строгие меры, сеять же панику, думаю, никому не позволено. Что касается техники безопасности, то не могу же я знать, когда Иванов или Петров уснут на теплом агломерате.
Он огромными усилиями воли сдерживал себя, побледнел, на лице вздулись желваки. Вот так же побледнел он на открытом партийном собрании, когда шла проверка и обмен партбилетов. Тогда попросил слово рабочий доменного цеха. Небольшого роста, рыжеватый, он, работая на погрузке руды, и сам, казалось, был цвета руды. Встал, пригладил редкие волосы, тронул ворог свежевыстиранной рубахи.
«Товарищи, — сказал он. — Смотрю я на главного и вижу его не инженером государственного завода, а хозяином собственного предприятия. Предвидится мне, что ейный человек был прапорщиком царской армии и хлестал меня перчаткой по лицу. Проверьте, пожалуйста, его хорошенько, прежде чем партийный билет ему выдать».
То был гром среди ясного неба. Неприступный, надменный главный инженер — и такая критика из самых что ни есть низов. Виктор Александрович сумел выйти тогда сухим из воды. Но отношение рабочих к нему переменилось: он был чужим, чуждым человеком.
Возможно, нам, молодым специалистам, недавно работающим на заводе, не все дано понять, но все же многое и нас удивляет, настораживает в главном инженере. Ведет он довольно странный образ жизни: квартира пустует, сам живет в доме приезжих, хоть и много лет на заводе. Семья где-то в другом месте, быт его служит предметом нелестных разговоров. В работе игнорирует чужие мнения, опирается на покорных, на своих. Конечно, он грамотный специалист, стажировался у Круппа в Германии, таких мало, вот ему все и спускают. Но чувствуется: знания его мало приносят пользы заводу, они для него — своеобразный щит, прикрывающий всех и вся.
— Всему свое время, — отшучивается Михаил Ефремович, когда мы говорим ему об этом. И добавляет: — Ну, а если по-серьезному, то что-то у меня душа болит, уж очень неблагополучно у нас на заводе.
Секретарь заводского комитета комсомола Юра пользовался большим авторитетом за умение доброе дело организовать «с заводской хваткой без лишних слов». О нем говорили: «Парень-рубаха, но только с хорошими комсомольцами, а в ином случае — зубы острые». Привлекало к нему большое чувство коллективизма, здоровый юмор и решительные действия. Юра все делал быстро и решительно, говорил быстро, двигался всегда в темпе. Заседания бюро проводил по-деловому, во всем стремился успеть, обогнать само время.
Он сказал мне твердо, как об уже решенном:
— Выступишь на городской комсомольской конференции. Знаю, что не любишь, но надо… Сумей рассказать комсомольцам о прошедшей аварии так, чтобы они увидели ее, и тогда ты их сердца затронешь. Высокая бдительность нужна. И вот что — придется тебе «легкую кавалерию» возглавить на заводе: видишь, обстановка накаляется, — надо суметь недостатки отделить от того, что иначе можно было бы называть, — поняла? Ну, а если недостатки вывести на поверхность, — их легче устранить. Вовлечешь в это дело всю молодежь, и пронесется наша «легкая кавалерия» бурей, сметет все негодное, что мешает работе завода.
Я никак не ожидала такого поручения, стала было искать сочувствия у товарищей, жаловаться — мол, не справлюсь, опыта нет. Но мне отвечали на это, что раз Юра нацелился, то не отбояришься, лучше уж сразу браться за дело.
И началась работа.
Зоркий глаз молодежи заглянул во все уголки и щели завода, «кавалеристы» вскрывали недостатки и, что самое главное, добивались их устранения. В каждом цехе нашлись молодые энтузиасты. На них первое время косились недоверчиво, а потом рабочие заговорили с уважением: «Видал ты, что «кавалерия» учинила? — шумели котельщики. — Заставили все-таки присвоить разряд Вавилову. И кто бы, ты думал, это, дело поднял? Малец, сын Семена Никифорова, мастера доменного».
Между тем это была большая победа для «мальцов» котельного цеха, где мастер Снитков зажимал молодых и многим не давал заслуженного роста.
Наладили и регулярный выпуск «Листка легкой кавалерии»: вывешивали их, как правило, прямо у заводских ворот, чтоб все видели. Яркий листок прямо-таки кричал о замеченных недостатках и требовал немедленного их устранения. Вот аглофабрика, например, нарисована сидящей на черепахе, а от горнорудного цеха мчится конь с вагонетками руды, он спотыкается о черепаху. Большими буквами написано:
«Товарищи агломератчики, где ваша рабочая гордость? По вашей вине в прошлой смене экскаваторы стояли три часа. Уберите с дороги свою черепаху!».
Каждый цех, каждый участок попадал под наш прицельный огонь. Отмечали мы, разумеется, не только плохое. Успех смены, новый почин, имена отличившихся всегда находили место в листке. Директор разрешил нам присутствовать на рапортах начальников цехов — фронт наших действий расширился еще больше.
