На Сиваш отправились большой группой. Ехал с нами и военрук Филипп Иванович. Он всегда был с молодыми, молодо выглядел, по-молодому работал и был любим молодежью. Ехали поездом, мимо мелькали поля, маленькие озера и речушки, села с белыми хатками под соломенными крышами. Мирная жизнь — все дышало покоем. И, казалось, так было всегда, вечно. Только Филипп Иванович, стоя у окна, видел иное: голод, бои, пожары, разруху… Мы ехали с песнями, шутками, смехом. И все мысленно ожидали, торопили встречу с Сивашем. Каждый раз кто-то спрашивал:
— Филипп Иванович, что, уже Перекоп начался? А что раньше увидим: Перекоп или Сиваш?
— Погодите, все увидите, — отвечал тихо Филипп Иванович.
В пути начали выпускать бюллетень похода. Сочиняли стихи, рисовали карикатуры — здесь и серьезные вопросы, и юмор.
Мы едем на экскурсию, а дела завода, забота о заводе едут вместе с нами.
И пошли разговоры о текучести, о прочих производственных проблемах. Заговорили, конечно, о пересмотре старых, заниженных норм. Это движение на заводе возглавили новаторы производства. Но некоторые рабочие, особенно те, что работали на индивидуальных, а не коллективных нормах, предпочли стоять в стороне от этого, без преувеличения, эпохального начинания. Были такие и среди молодежи.
В бюллетене похода появилась карикатура с подписью:
Обиднее всего было за Агафонова. Грамотный, дисциплинированный строгальщик, молодой парень и вдруг не поддержал в своем цехе такое важное дело. В поезде, прочитав стихи, он начал оправдываться, объяснять, почему так получилось:
— На собрании я тогда, точно, отмолчался. Люди выступали, брали на себя повышенные задания, знали, значит, где резервы есть. А я не вижу, где их взять, молчу, не могу же вслепую идти на такой шаг. Думаю, вроде не дурнее других, а вот с какой стороны подобраться, чтобы нормы перевыполнять, не знаю.
Пришел на следующий день в цех, стал соображать что-то, прикидывать, и что ты скажешь, додумался я все же, как сократить само машинное время на обработку детали. Сообразили с напарником, как лучше установить, приладить деталь, и в этот раз дали шесть норм за смену. Скоро нам и звание стахановцев присвоили. Вроде бы зря ругаете в газете.
— Это другим в науку, — говорили члены редколлегии — О тебе дальше говорится как о новаторе производства. Так что не обижайся.
Тут же, в поезде рабочие механического цеха высказали новое рационализаторское предложение, а наши инженеры помогли технически оформить его. Здесь же родилась идея организовать университет выходного дня, где бы все новое, интересное в работе новаторов, рационализаторов нашего и других заводов сделать достоянием всего коллектива рабочих.
Вот так с песнями и шутками, делами и разговорами мы подъехали к станции, откуда начался наш пеший поход. К Сивашу подошли вечером, солнце уже опускалось за горизонтом. Небо было багряным от заката, оно превратило Сиваш в плато из розового мрамора с черными разводами. Все вокруг зеленело, остро пахло водорослями, тишина звенела в чистом воздухе. Мы стояли недвижно, боясь нарушить эту тишину, эту целомудренную красоту природы.
Филипп Иванович отошел в сторону, прислонился к стволу израненного войной дерева, словно к давнему другу. Руку он положил на расщепленную снарядом толстую ветвь. От нее, как бы закрывая зияющие чернотой раны, тянулись две молодые ветви. Старое дало жизнь новому, новое выросло из старого. Это был символ вечного обновления жизни и это было напоминание: твои старшие товарищи пролили тут кровь, жертвовали всем, чтобы мы могли свободно работать, учиться, отдыхать, строить новую жизнь на земле.
Филипп Иванович склонил свою чуть седеющую голову, вспоминая двадцатые годы, грозные события перекопских боев, друзей, товарищей. Никто не потревожил его встречи с прошлым. Мы развели костер, искры летели к мерцающим звездам исчезали и вновь появлялись. Пламя отражалось в водах Сиваша, играло на лицах сидевших рядом ребят. Может быть, на этом самом месте жгли костер бойцы и вели разговор о будущем, ради которого они завтра пойдут в бой И, наверное, среди них немало было наших сверстников, таких же вот парней…
Неожиданно из темноты вышел Филипп Иванович.
— Стою здесь, а перед глазами — черная холодная ночь. Кругом густой туман, и Сиваш тоже клубится давящим туманом. Сыро. Влага просочилась через обмотки и ботинки, забралась под шлем, под шинель. Кажется, она проникла внутрь — до самого сердца. У бойцов изморозь на бровях и ресницах, на небритых лицах.
Ледяной ветер кружит, воет, свистит, забирается во все щели, все коченеет. Некуда от него укрыться. Холодно и голодно.
Вот в такую леденящую ночь меня и вызвал к себе командир роты:
— Говорят, Филипп, ты местный?
