Сейчас никто из нас ничего не может ответить на этот вопрос. Разберемся позже.
А работа по ликвидации аварии пошла с удвоенной энергией, со злостью, — надо быстрее ввести в строй цех. Электрики ищут повреждения в электрокабеле, ищут молча, сосредоточенно и вроде бы не спеша. Но вот возвращена уже жизнь и электротележке, теперь нужно расчистить путь, чтобы ковш с готовой сталью подвезти для разливки к литейной канаве.
Наконец порядок восстановлен, можно начать продувку металла. Цех снова заработал. Только у прогоревшего конвертера продолжают копошиться люди. Еще немало будет затрачено труда, прежде чем на нем можно будет производить сталь.
Ночь кончалась, в проемы рабочей площадки виделась уже посеревшая, хотя еще густая мгла. Рассвет, казалось, с трудом пробивался через нее.
— Пошли, что ли, — говорит устало Иван Николаевич. — Надо хоть немного отдохнуть.
Мы вместе выходим из завода. Погода за это время резко изменилась. Небо заволокло грозовыми тучами, холодный осенний норд-ост продувает насквозь. Ветер свистит, кружит, пыль со всех сторон. Прикроешь глаза — ничего не видно, откроешь — забивает пылью.
Рычит, вторя ветру, море. С шумом летят камни, галька, откатываясь вместе с волной. А навстречу поднимается новая волна, и, взрываясь, с пеной и грохотом, будто выворачивая морское дно, снова бросает на берег камни, песок, гальку.
Дует норд-ост, и валятся порой с корнем вывороченные липы, каштаны, срываются крыши строений, домов, но перед заводом он бессилен, завод работает в любую погоду. Вот и сейчас из горловины клокочущего конвертера взметнулось разноцветное пламя. Ветер набросился на него, разносит искры, газы, но погасить этот огонь, зажженный людьми, он не может.
Мы идем, с трудом преодолевая ветер, и думаем об одном — об аварии, о проклятом болте, который не мог случайно попасть в кирпичи.
— Да-а-а, — вздыхает Иван Николаевич. — Выходит, такое дело, смотреть надо, за всем смотреть.
Мы прощаемся, я долго смотрю ему вслед, вижу его коренастую фигуру. Я понимаю, почему рабочие говорят о нем:
— Он у нас всему делу голова.
В его присутствии они чувствуют себя гораздо увереннее, спокойнее.
Если встретится кому-нибудь трудное дело, к которому и подступиться-то не знаешь как, скажут: «Надо у Бати спросить. Уж Батя не только расскажет, объяснит, но и покажет. Такой он человек…»
Начинал Иван Николаевич на заводе еще в старое время с разносчика проб; ему тогда было четырнадцать. Немало побегал на разных мелких работах, пока поставили младшим подручным сталевара. Поставить поставили, а платили, как ученику, гроши. «Не судьба», — говорил его отец. Он тоже много лет выбивался в сталевары, а до мастера так и не дотянул.
— А вот три моих сына, — рассказывал Иван Николаевич новичкам, пришедшим в цех, — недавно вроде вас были, когда привел на завод. Двое уже мастера, третий в подручных сталевара: молод еще. Сейчас что? Только честно трудись, да люби свое дело…
У Ивана Николаевича большой спрос и с рабочих и с мастеров, но гораздо больше требует он от своих сыновей. Если мастер делает его сыну замечание, а Иван Николаевич поблизости окажется, он поскорее уходит, чтобы не смущать мастера. А потом при удобном случае скажет: «Ты им не спускай, потому как они лучше знать обязаны, от деда и от отца о деле немало чего слыхивали».
Одинаково по-отечески относится он ко всем в цехе. Люди чувствуют это и отвечают обер-мастеру любовью и уважением.
«Как ты забрасываешь материал, разве так Батя показывал?» — скажет своему подручному старший сталевар, хотя давно уже сам учит помощников. Однако школа у него Батина, и науку сталеварения он передает именем того, кто учил его, кого он почитает.
«Надо у Ивана Николаевича спросить», «надо с Батей посоветоваться» — только и слышишь в цехе, а ведь ничью инициативу Иван Николаевич не зажимает. Действительно, «такой он человек», даже его отсутствие в цехе ощущается на каждом шагу.
Ночь, полночь, застопорилась в работе вагранка или еще что непредвиденное случилось в цехе — мастер звонит Ивану Николаевичу.
— Так пока он придет, сколько воды утечет, — удивленно скажет новенький.
— А у нашего Бати особые крылья, когда делу помочь надобно, — отвечают сталевары.
И точно: мчится обер-мастер в цех, хотя годы прожиты немалые и не бегун он на длинные дистанции. «Видать, в сталелитейном что-то стряслось, — говорят встречные. И обязательно прибавят: — У ихнего обера, когда в цехе что-то случалось, всегда свои особые крылья».
Среднего роста, в рабочих ботинках с подковками, в синей, всегда чистой выстиранной спецовке не без следов искр и высоких температур, в немного примятой кепке, тоже видавшей виды; волосы сталистого цвета ежиком — он какой-то домашний, необходимый всегда и всюду. Прийти на рабочую площадку и не увидеть Ивана Николаевича, — это значит сразу почувствовать: в цехе чего-то недостает, что-то не так.
