Мастер Иван Трифонович произнес такую речь:
— Если говорить всерьез, то мы давно уже работаем на заниженных нормах. Но и эти, заниженные нормы, плохо выполняются. Вырвался один раз на высокие показатели — и стоп. Новый миксер пустили в работу — это вам не шутка — вмещает шестьсот тонн чугуна. Значит, по анализу чугун к нам идет ровный и температуру держит какую надо? Кажись, что еще нужно для сталевара — дай чем работать и на чем, а за ним дело не станет. Но вот работы такой, как нужно, нет. В чем же дело, спрашивается? Дело в том, что нет у нас организованности, вот именно, нет в цехе твердой руки.
Цехом фактически командует главный инженер, а начальник на себя ничего не берет. Ты ему толкуешь — вот бы нам сейчас, к примеру, железного лому подбросить в цех, мы могли бы работу улучшить. Он вроде смотрит на тебя внимательно, слушает, головой кивает — мол, да, да, а ответ один: «Надо у главного спросить». От такого ответа, поверите ли, руки отваливаются.
Когда Стаханов за смену четырнадцать норм угля выдал, у меня душа возрадовалась. Ночью глаз не сомкнул, все думал, как же могло быть такое перевыполнение? И представилось мне, что первым делом надо было очень этого желать, подготовить себя, рассчитать возможности. Надо было, чтобы Стаханов и те, кто с ним связаны по работе одной веревочкой, работали бы как одни руки. И еще, чтобы инструмент имелся безотказный, голова смекала и чтобы сердце огнем горело…
Наутро мы со своей бригадой обмозговали это дело и взяли на себя большие обязательства. А выполнить их не можем. Что авария у нас такая случилась, это мы сейчас говорить не будем, в этом разберутся. Но вот что каждый день наш плохо обеспечен для работы, об этом надо поговорить. Меня рабочие спрашивают: до коль по шестнадцать плавок за смену давать будем? Мы не хотим отставать, мы тоже хотим быть на гребне стахановской волны. Но нам нужно помочь. Люди рвутся к хорошей работе…
Механик доменного цеха рассказал о сокращении времени планово-предупредительных ремонтов механизмов — а это влечет за собой дополнительные тонны металла. Токари и слесари, прокатчики, рабочие коксохимического и горнорудного говорили о своих конкретных делах. Мастер механического цеха сказал:
— Гудит наш механический, как добрый улей, а народ трудится, как медоносные пчелы.
Рабочие рвались к хорошей работе. По всей стране гремели имена Стаханова, Бусыгина, Кривоноса… Согни тысячи людей ломали старые нормы, перекрывали проектные мощности.
Соревнование охватило все участки, все цехи, весь многотысячный коллектив и нашего завода. Как будто встала громада клокочущего металла, в котором сгорают вредные примеси. Остается чистое железо — монолит большой прочности.
Вот таким несокрушимым монолитом поднялся рабочий класс на борьбу за выполнение пятилетнего плана.
Не расставалась и я с мечтой перестроить работу сталелитейного цеха, чтобы за смену на четырех конвертерах можно было дать не шестнадцать, а двадцать, двадцать пять плавок. В дипломном проекте все рассчитала и обосновала: как изменить режим дутья, внутреннюю кладку конвертера, улучшить качество огнеупоров… Главный инженер и начальник цеха, казалось, похоронили мою мечту. Но разве можно было с этим смириться? Нет я не теряла надежды, не верила, что с проектом покончено. И вот пришло время. «Наступила очередь вашей сталелитейной», — сказал Михаил Ефремович.
Со всеми материалами, расчетами пригласил нас к себе секретарь райкома. Секретаря на заводе все уважали и любили за простоту, принципиальность. Он внимательно выслушал, вникнул во все детали.
— Что же, давайте основательно браться за сталелитейный, — говорил он, легко шагая по кабинету. — Так вы считаете, что можно будет отказаться от импортной смолы и работать на отечественной? Это было бы хорошо. А вот главный доказывает, что это невозможно. Ну-ка, что вы тут еще предлагаете?
Мы подробно обсудили проект, секретарь райкома интересовался не только технической стороной вопроса, но и теоретической.
— Готовьте обстоятельный доклад директору, — сказал он в заключение. — Только учтите, у вас будут опытные противники. Кстати, мне говорили, ты в партию готовишься вступать, рекомендацию заводского комитета комсомола получила? Вовремя, вовремя, как раз прием в партию возобновился…
Из райкома партии мы вышли поздно. Потянуло к морю, надо было успокоиться, унять радость. Лучше всего уплыть сейчас подальше. Я плыла и плыла прямо на закат, который отражался в тихом море. Кое-где вспыхивали звезды, вокруг стояла по особому спокойная тишина. Только слышны были привычные шумы завода, да легкий накат спокойно дышащего моря. Вдруг до меня донесся лай собаки, он напомнил о береге.
— Вот романтическая встреча! — сказал мне на берегу Евгений Андреевич, с которым мы вместе ехали на завод. Сейчас он гулял на берегу со своим Титаном. — Вы отчаянная девушка, в такой час и одна в море. До этого мы изредка виделись, но все на ходу, в спешке.
