— Завод как-то не пришелся мне по душе, — начал Евгений Андреевич, когда мы уселись на теплом песке. — А вот вы с Иваном будто рождены для него. И в работе по уши, и в клубе вас увидишь, на стадионе, даже на танцах. О походе вашем слышал. Вы словно в полете, как только все успеваете? Израсходуете все свои эмоции.
Опять эмоции! И опять нельзя смолчать. Опять спор.
— Вот вы говорите, что я словно в полете. Это правда. Но почему, как вы выразились, такой эмоциональный накал? Да потому, что я могу наконец осуществить свой проект, свою мечту, а она для общего дела нужна. Видите, никакого эгоизма, все слитно — личное и общественное. Когда и вы наконец вырветесь из своего узкого мирка?
На душе было тревожно и радостно, настроение полно солнца и надежд. Человеческие чувства — эмоции — какой это богатый источник жизни! Сколько творческих сил они рождают и как украшают жизнь.
— Вы не правы, Евгений Андреевич, что чувственный человек якобы не живет разумом, что он слабовольный, что поступки его бывают опрометчивы — опять вы берете крайности, а не необходимое сочетание ума и эмоции.
— Хватит, Оля, хватит. Да перестаньте в такой прекрасный вечер спорить. Я уже сдался. Посмотрите лучше на море. Какое море… А как рисовал его Айвазовский! Вы любите Айвазовского?
И тут мне пришла в голову мысль: пригласить Евгения Андреевича в наш университет выходного дня, чтобы он провел беседу об Айвазовском. Он согласился с радостью, чем немало удивил меня. Казалось, откажется.
— Вот только не знаю, будет ли интересен мой рассказ для этого контингента слушателей.
Университет выходного дня, организованный при рабочем клубе, пользовался большой популярностью у рабочих завода. Лекции, беседы читали, главным образом, опытные специалисты, инженеры, энтузиасты своего дела. Они, можно сказать, с радостью делились своими знаниями, поэтому самые сложные вопросы легко воспринимались слушателями. Технические проблемы разбирались в полемической форме — в полемике рождалась истина, воспитывалось критическое мышление.
Большинство рабочих, мастеров из тех, кто записался в университет, не пропускали ни одного занятия. Как говорил Иван Трифонович: «Надо поучиться, а то как за жизнью угнаться — она быстро вперед идет. Остановишься, глядишь, и сынишка перегонит. Он у меня в пятый перешел, а я только три зимы в школу ходил. Производство теперь все больше грамоты требует. Вот и я вроде в университете учусь — хорошее это дело».
Тематика занятий университета выходного дня была самой разнообразной — от техники, до музыки, пения и танцев. Посмотрели как-то пьесу «Платон Кречет» Корнейчука. Увлеченность своей профессией, постоянные поиски нового в работе Кречета были близки рабочим…
— Хорошо, — горячился один, — новое нужно, но ведь надо быть уверенным в нем.
— Но и рисковать надо, ежели дело новое.
— Так ты рискуй, да головы не теряй, — басил обер-мастер доменного цеха. — Рискуй наверняка. Вот я, к примеру, подбавлю в печь газку побольше, чем по инструкции положено — это, конечно, риск, но я опытом до шел, что вреда не будет, а польза — наверняка.
— Ишь ты, первый-то раз опыта у тебя не было. А ты все же решился. Вот Кречету без риска нельзя было, а видишь, дело его правильное в конце концов…
В одно из воскресений с лекцией выступил Евгений Андреевич. Рассказывал он об Айвазовском просто, доходчиво, с большим знанием предмета и не без эмоций, особенно когда заговорил о картине «Девятый вал».
— Это одна из лучших картин: здесь и красота бушующего океана, а главное, сила человеческого духа, — показана его способность противостоять стихии, побеждать ее — шторм отступает перед мужеством человека.
Рабочие, «этот контингент слушателей», как выразился Евгений Андреевич, с большим вниманием слушали его. Прокатчик Евсюк, пришедший со смены, опоздал на несколько минут и нарушил тишину. Его встретили такие неприветливые взгляды, что «я готов был сквозь землю провалиться, — говорил он в перерыве, — но и пропускать занятие не резон».
Внимание аудитории поразило Евгения Андреевича.
— О таких слушателях можно только мечтать, — с удивлением и даже с некоторой растерянностью сказал он после лекции.
Сева не преминул тут же заметить:
— Вот видите, Евгений Андреевич, у вас настроение хорошее и вид отдохнувший. Значит, личное и общее здесь в контакте, не правда ли?
— Ох, и злопамятный вы, Сева. Ведь в поезде был абстрактный разговор, а тут конкретное дело.
— Учтем, — хором ответили мы. — И постараемся почаще привлекать вас к общественной работе.
О том, что слушатели в университете прекрасные, говорили и начальник планового отдела, который рассказал о сущности социалистического планирования, и преподаватель музыки.
— Представьте, я боялся начинать с Бетховена, думал — не поймут, скучно им будет. А когда заиграл любимую Лениным «Аппассионату», они слушали с вниманием и неподдельным интересом. А вопросы, вопросы какие! — не стандартные, с глубоким смыслом.
