— Вот эти рабочие руки, — говорил мастер Самусий Карпович Хроничев, — работали еще на прежних хозяев завода. Но они тогда не думали, не творили, они лишь отрабатывали, чтобы как-то прожить. Нас ничему не учили, а только руки, труд наш использовали. Когда хозяевами завода были немецкие капиталисты, они держали наши головы в темноте, не открывали своих секретов, как сварить хорошую плавку. Ты тащишь пробу, а их мастер стоит, колдует. То крикнет: «вира», поднимет конвертер, подержит минуту-другую и — «майна», кантует его, и снова проба. А брать пробу нелегко, годные рукавицы не всегда есть — если до времени сгорели, вторых не дадут. Сколько ни спрашивал немца, как определяет он готовность плавки, не добился ответа. «Тебе знать незачем, да и не получится у тебя ничего, тут нужна голова», — скажет, и все. Обидно было за эти секреты, вроде людьми нас не считают.
Начал я присматриваться, как он по пламени, по шуму определяет готовность плавки, да и по искрам горячей пробы, по ее излому. Мы с кузнецом откладывали пробы хороших плавок и изучали, каких размеров зерна металла, как они распределяются. Стали вникать в работу немца. Выливаю этому Гансу пробу в стаканчик, а про себя говорю: это готовая плавка. И он тоже, только вслух, дает команду — сливать шлак, а затем и металл.
Так постепенно присматривался, вникал во все, наконец понял, что смогу сам плавку сделать. И попросил у мастера: «Доверь мне плавку».
Работал я в то время старшим сталеваром, немец меня ценил за мою работу и отказать, видать, побоялся. «Ну что же, сказал, попробуй, только плавку не сваришь». А я уже разбирался в температуре чугуна, в его анализе, понимал, какое значение имеют материалы, которые идут в конвертер. По теории ничего не знал, но практически подловил все.
Веду плавку и нутром чувствую, что все хорошо. Наконец закончил, говорю немцу: гер мастер, плавка готова, можно взять пробу. И показываю ему пробу, даю команду сливать шлак.
Оказалось, я с первого раза, без лишней кантовки, плавку сделал. Понял это Ганс, да как закричит: «Ты, русише швайн, тебе лапти плести, а не сталь варить, теперь придется исправлять плавку за счет свой часы».
Выхватил из кармана часы, бросил их в ванну с металлом и дал команду сливать шлак и металл.
Стыдно было перед бригадой, хоть самому в ковш. Выходит, не разгадал секрет до конца. И только потом обмозговал я это дело и понял, что плюнул мне немец в самую душу, обманул жестоко перед всеми. Часов своих не пожалел, бросил их в готовую плавку, чтобы только не поверили мы в свои силы, в свое умение. Не хотели они, чтоб мы сами умели сталь варить, им рабы нужны были…
Когда завод стал нашим и я начал самостоятельно варить сталь, да и учиться пошел, у меня все время горело сердце. Все хотелось этому Гансу показать, на что способен русский рабочий.
Слушала я Хроничева и вспоминала рассказ Василия Корнеевича, как он, рабочий-слесарь, почувствовал силу своих умелых рук перед мастером, перед хозяином, и как эта сила помогла ему в борьбе с ними. «Во всех нас взыграла большая вера, раз мы своими руками создаем все богатства, то нам и управлять ими — значит, буржуев надо убрать с пути».
И когда эта сила рабочих рук трудится для своего народа, она развивает у рабочего стремление к широкому познанию жизни, она обостряет в нем восприятие всего самого лучшего, передового. Тяга к общему развитию вытекает из самой природы рабочего класса, класса гегемона — ведь он несет ответственность за государство, за весь народ. Не умиление, а восхищение вызывает рабочий человек — творец, созидатель.
Да, все одолеет, во всем разберется мудрый рабочий человек с честными творящими руками, хозяин жизни!
Сталелитейный цех считался первой скрипкой в заводском оркестре. От того, как она играет, в каком ритме, какую ведет мелодию, зависит работа всего завода. Сфальшивит, собьется, не вытянет ноту — и это отзовется на всем оркестре, скажется на плане, настроении и заработках рабочих.
Первой скрипке, конечно, почет, уважение, но и спрос с нее особый. К тому же первую скрипку на заводе никак нельзя заменить, как, скажем, в настоящем оркестре. Ее можно лишь настраивать, писать для нее несколько иную партитуру, можно ей помогать — и только.
Наш проект как раз и предусматривал изменения в партитуре для первой скрипки. Изменения эти, правда, носили прозаические названия: режим дутья, организация труда, технология ремонта… Но, разве это проза для металлурга? Когда дело доходит до созидания, когда мысль парит и возникают новые идеи, нельзя ничего делить на простое и сложное, нельзя говорить о прозе. Творчество — вот мерило для определения «высокой» и «низкой» сферы приложения сил. В труде мастера, рабочего, увлеченного своей профессией, рядом с трудом всегда творчество и, пожалуй, не меньшее, чем у композитора, у писателя — они тоже всегда ищут новых, неизведанных путей высокой производительности, а это и есть творчество.
