С Дмитриевским — инженером цеха огнеупоров, мы вели обжиг опытных днищ в печах. Сами-то днища обычные, но процесс обжига был разработан новый, за ним надо проследить от начала до конца. По времени он занимал около трех суток, и мы несли дежурство по очереди. Как раз, когда Дмитриевский пришел сменять меня, кто-то из рабочих сообщил, что главный инженер завода в цехе. Такое случалось довольно редко, и поэтому мы заволновались: не пришел ли он отменить опыт, тем более что наши поиски он не поддерживал. Решили встретить его.
Главного инженера мы обнаружили на втором этаже цеха в смоловарке, где работал Бергер, незаменимый, как считалось, специалист. Он был на заводе давно, еще с того времени, когда завод находился в концессии у немцев.
Увидя нас, Виктор Александрович несколько растерялся, задал несколько формальных вопросов и потом — что удивило — обещал подробно ознакомиться с результатами новой технологии обжига по возвращении из командировки. Торопливо попрощался с нами и, кивнув Бергеру, он спустился вниз и направился к выходу, к машине, которая ждала его у ворот цеха. Там же стояли два незнакомых человека. Мертвенная бледность выступила на лице главного инженера, он даже замедлил шаг, но затем решительно, будто ничего не заметив, решил пройти мимо. Незнакомцы остановили его и вместе с ним сели в машину. Больше мы главного инженера на заводе не видели.
После проверки и обмена партийных документов возобновился прием в партию.
Лучшие люди завода стремились встать в ряды авангарда рабочего класса.
— Нутром я это дело понимаю так, — говорил рабочий Еремей Махонин. — Мы, значит, народ, выбираем из нас самых лучших, чтобы, выходит, они смогли наши интересы отстоять, управлять нашей страной, чтоб она укреплялась все больше и больше, — соблюдались бы законы нашей жизни. Махонин вроде бы смутился от такой длинной речи и сказал с надеждой: — Вот ежели так об этом самом демократическом централизме ответить, правильно будет?
— Правильно, это по-нашему, — ответило сразу несколько голосов.
Махонин обрадовался, даже привстал со скамейки.
— Видали, ребята, всего два слова, а сколь в них понятиев много. Для головы пища какая… А для дела — главный вопрос, основа.
Авторитет Махонина сразу вырос: вот ведь какой «сурьезный вопрос разумеет».
— Ты вот что скажи, как насчет устава, все параграфы надо назубок знать или не все?
Мы сидим на лавочке перед зданием райкома партии, вдыхаем весенние запахи, наслаждаемся теплом и волнуемся так, как вроде бы не волновались еще ни разу.
В рекомендации, которую мне дал райком комсомола, меня так «расписали», что я даже не решалась показать ее секретарю райкома партии. Уговорили товарищи: «Ведь это как бы итог пройденного тобой комсомольского пути. Надо его обязательно показать, чтобы и в партии с тебя был спрос большой». Я стеснялась и, что уж таить, гордилась. Ведь там было написано:
«Начатое дело всегда доводит до конца». Это жизненное правило было привито нам еще Верой Александровной, и я старалась следовать ему всегда. Приятно, что комсомольцы заметили это.
Вторую рекомендацию дал обер-мастер сталелитейного цеха Иван Николаевич. В ней были такие слова: «Партия — стальная когорта рабочего класса, я верю, что наш молодой инженер-сталевар будет достоин ее».
И вот наступил долгожданный день. Бюро райкома пока обсуждает первый вопрос — о подготовке рыбаков к путине. За это время каждый из нас, сидящих здесь на скамейке, передумал столько, что хватило бы на много лет. Кажется, всю свою сознательную жизнь готовишься к вступлению в партию, но вот настает этот час — и ты снова и снова проверяешь себя: достойна ли высокого звания коммуниста? Сумеешь ли всю свою жизнь, без остатка, отдать делу партии, служению народу?
Да! Только так: беззаветно служить партии, служить народу, как те, кто как солдат шел в революцию, кто проливал свою кровь во имя светлого дня будущих поколений, терпел нужду, лишения и не согнулся, кто дал нам путевку в эту замечательную жизнь, помог выучиться, овладеть профессией.
У нас нет недостатка в примерах для подражания.
Большое это счастье — видеть перед собой людей, с кого можно «делать жизнь».
А Еремей Махонин не может ни сидеть, ни молчать, то спрашивает кого-нибудь о каверзных вопросах, то сам разъясняет программу и устав. Ему жарко в новом костюме, он часто вытирает с лица пот скомканным платком.
— Видишь, как оно бывает: мне уже тридцатый пошел, а я только надумал в партию подать. Но если на проверку взять, то я всегда с ней согласный. Решиться вот никак не мог — ну какой я партийный, думалось, когда и грамота моя с ноготь величиной была раньше.
Еремей задумывается, сложив на коленях тяжелые руки с набухшими венами. Он, словно на исповеди, открывает душу своим товарищам.
— Сам я орловский, и жили мы — сквозная голь. Зимой — в городе, на заработках, летом — в поле. Потом, думаю, надо к одному берегу прибиваться, пошел на шахту, руду добывал. Жили не очень чтобы важно, но хлеб ели…
