Душу смущал этот нэп. Что ж делается, думаю? В магазине вроде все есть, а нам недоступно. Потом присмотрелся и вижу: правильное дело партия сделала, особо понятно стало, когда начали нэпачей прижимать и кулака на деревне ликвидировали.
«Вот это наша партия», — говорили тогда крестьяне и все рабочие…
Потом начали заводы поднимать, работы сколько хошь. И хотя еще ремешки подтягивали, но видим: растет страна. Опять рабочие говорят: «Вот это наша партия». И подают заявления, вступают, значит, в нее, а меня оторопь брала, думал: куда мне?
Теперь началась борьба за пятилетний план. Я присматривался ко всему, а потом стал соревноваться со своим напарником. Обошел его, дальше больше — стахановцем признали, на курсах поучился. Смотрю, во время чистки Семена из партии вон, а он уже очень не чистый человек был. Дошло до меня окончательно: партия все дело направляет, о народе заботу несет, надо и мне помочь ей. Вот и подал заявление…
Все сидевшие здесь слушают Еремея, согласно кивают головами. В его судьбе, в его мыслях они как бы видят свою судьбу, свои мысли. Каждый из них идет в партию после долгих размышлений, каждый на себе убедился, что значит партия и для него, и для всей страны, для всего дела социализма.
Первым вызвали на бюро как раз Махонина. Он пробыл в кабинете секретаря райкома целую вечность — так по крайней мере нам показалось. Вышел Еремей потный, а в глазах — солнце. И как будто выше ростом стал, стройнее. Мы его поздравляем, а он желает нам удачи и не знает: уходить ему или не уходить. И с нами побыть хочется, и домой тянет, надо жене, сыну радость сообщить. Стоит смущенный, пиджак одергивает, топчется на месте. Наконец пошел домой. Мы смотрим ему вслед — вроде и походка другая стала у человека. Ведь какая у него теперь ответственность! За все ныне в ответе коммунист Еремей Махонин.
Наступил и мой черед.
Члены бюро райкома интересовались, как идут опытные плавки, как относятся ко мне рабочие, мастера. Спросили даже, поддерживаю ли я связь с Домом рабочего подростка. А я как раз ездила туда недавно, узнав, что наша мама, Вера Александровна, заболела. Все одобрительно закивали головами.
Бюро единогласно утвердило решение собрания первичной партийной организации.
— Большого тебе пути и плодотворной работы, — сказал секретарь райкома. — Отныне твоя жизнь неотделима от партии, от народа. Будь достойна высокого звания коммуниста.
Запомнила я эти слова на всю жизнь.
Вскоре Иван и Леня тоже вступили в партию.
Наш институтский парторг Митя писал:
«Иначе и быть не могло — разве может молодежь быть вне рядов тех, кто возглавляет борьбу за прогресс, за свободу, за счастье людей. Кто повел народ на бой с эксплуатацией, с бесправием. Разве вы: Оля, Сева, Иван, можете представить себя в стороне от тех, кто ведет сейчас народ к широкой, полной свободного творческого труда жизни? Помнишь, Оля, ты рассказывала, как рабочие и мастера воспитывали вас «строителями своего государства»? Ваше вступление в партию — осуществление их мечты.
Вы теперь не только строители, но и воспитатели строителей нового социалистического общества. Успехов вам, ребята, на этом прекрасном, нелегком, но почетном пути».
Внимательно слушал нас Михаил Ефремович о ходе экспериментов в сталелитейном цехе. Мы недоумевали: вроде бы достаточно положительных результатов, а на лице у нашего начальника грусть. Сделав несколько незначительных замечаний, он закурил и без всякого перехода сказал:
— Тебя, Оля, вызывает директор к двенадцати часам. Вопрос о твоем назначении в цех, можно сказать, решен. А Ивана забирают на работу в райком партии. — Михаил Ефремович развел руками. — Вот, видите, как со мной «разделываются». Учил, воспитывал комсомолию… Эх!
Он встал и обнял каждого. А нам стало жалко и себя, и его, мы почувствовали, как трудно расставаться с этим прекрасным, умным, чистым человеком.
— Ну-ну, Иван, слезы тут ни при чем, ведь ты мужчина.
— Михаил Ефремович, так и у вас…
Мы засмеялись сквозь слезы. И сразу стало легче. Тут только дошло до меня — ведь в цех, в сталелитейный цех меня переводят. Наконец-то!
Сижу в приемной директора завода, жду своей очереди и простить себе не могу, что не спросила у Михаила Ефремовича: кем же назначили меня, на какую должность? Впрочем, я на любую бы работу согласилась, лишь бы к конвертерам.
— Думаем назначить тебя начальником цеха, — сказал Сергей Васильевич.
Я даже вскочила от неожиданности.
