После чего свободной рукой поправил операционные штаны, подмигнул Нефёдову и, не дожидаясь его реакции, вышел в предоперационную. Кофе он тут же вылил в раковину, открыл воду и начал мыться на операцию…
Всё прошло в штатном режиме. Обыкновенный флегмонозный аппендицит, без каких-либо особенностей расположений, без спаек. Эдакий студенческий вариант, где операционная сестра в качестве ассистента вполне справлялась со своими обязанностями и успевала придерживать крючки. Платонов работал, брал инструменты, просил тупферы, а сам смотрел на Потанину, на её длинные красивые ресницы, на тонкие пальцы в темно-синих перчатках и думал, что пришла пора сменить эти отношения на более безопасные. Служебные романы обычно до добра не доводят, а вот до следственного комитета — пожалуйста. Так что имелся смысл тихо развернуться и оставить женщину, ставшую объектом интереса, пусть и любовного, у следственных органов.
Утром он навестил в палате Нефёдова — откинул одеяло, взглянул краем глаза на повязку. Лейтенант, сладко спавший после промедола, вздрогнул, открыл глаза и ухватил Платонова за руку:
— Там всё нормально было? — спросил он его хриплым голосом.
— А что там могло быть не нормально? — ответил вопросом на вопрос Виктор.
— Ну… я не знаю… может… А салфетку там никакую не забыли? Или зажим?
— Или учебник по хирургии, — в тон ему сказал Платонов. — Или табельное оружие. Не ссы, лейтенант. Я таким образом счёты не свожу. А ты задумайся — только сделал гадость человеку и сразу к нему на стол попал. Может, это знак тебе?
Нефёдов отпустил руку. Платонов вышел в коридор, записал в истории болезни утренний дневник и отправился на сдачу дежурства. Больше с Потаниной они вне операционной не встречались, а в день выписки Нефёдов передал ему пакет с яблоками и коньяком (правда, не сам, а через дневального).
И только спустя много лет Виктор понял простую вещь — весь этот цирк с кофе, с подмигиванием, с изображением призрачной власти над пациентом был совершенно не нужен. Скорее, вреден. Потому что не должно быть такой цели — напугать. Не должно быть желания — отомстить. Только полностью отстранившись от такого больного, полностью забыв о том, какие обиды он нанёс тебе; забыв об именах, званиях, поступках, не давая ни на секунду понять, что ты вспомнил всё, что злишься, ненавидишь, презираешь — только тогда можно качественно выполнить свою работу. Выполнить её так, чтобы ты сам не смог придраться ни к диагнозу, ни к технике, ни к швам, ни к повязке. Выполнить и молча уйти — спокойно и снисходительно, размышляя на ходу уже над другими пациентами, потому что ничему извне операционной нельзя пересекать её порог. А уж насколько такой подход испугает или успокоит пациента — не стоит и задумываться…
Он медленно сложил рапорт об отказе лечения Русенцовой пополам, порвал его на несколько частей, скомкал и выкинул в урну. Виктор был готов заниматься этой пациенткой — без каких-либо оговорок. До самого конца, каким бы он ни был. И стараться изо всех сил.
Кто-то позвонил во входную дверь. Раз, другой. Сестры не спешили открывать. Третий звонок. Платонов вышел в коридор и отодвинул магнитную задвижку кодового замка.
— А здесь… — спросила женщина, стоящая перед ним с большими пакетами в руках, но внезапно осеклась и отступила на шаг.
Платонов сначала не понял, почему на него так отреагировали, но уже через мгновенье увидел, кто перед ним.
Это была Лариса. Виктор с трудом справился с какой-то внутренней установкой из далёкого прошлого и скрипнул зубами — он едва не взял у неё сумки. Спрятав руки в карманы халата, Платонов молча отступил в сторону. Она постояла несколько секунд, всматриваясь в знакомое лицо бывшего мужа — и решительно шагнула через порог.
Они смотрели друг на друга как люди, встретившие привидение. Платонов не спешил закрыть дверь, продолжая держать её открытой и глядя на Ларису из дверного проёма. Бывшая жена дошла до стульчиков возле ординаторской, поставила на них пакеты и оглянулась.
«Она нашла меня? Зачем? — взорвался фейерверк мыслей в голове у Платонова. — Хочет вернуть? Что в пакетах? Как она узнала?» Его как будто зашвырнуло далеко в прошлое, где он сейчас поедет с Ларисой домой и останется там, и от этого слегка затошнило. Он пару раз откровенно и нервно зевнул, чем вызвал на лице у Ларисы какое-то подобие усмешки.
Она же вела себя невозмутимо, не удивившись тому, кто открыл ей дверь; придерживая одной рукой пакеты, вызывающе развернулась к нему и попыталась улыбнуться. Платонов сразу увидел, что Лариса изменила причёску и цвет волос, как обычно и поступают женщины после расставаний с мужчинами; теперь это была шатенка с асимметричным каре, в короткой кожаной куртке, длинной юбке-брюках, прозрачной в нижней половине настолько, чтобы не скрывать стройные ноги, но ровно до того места, куда позволяли бросать взгляд приличия. Высокие каблуки говорили о том, что она не была за рулём, но Платонов помнил, что в машине всегда была сменка для вождения, так что вполне возможно, на стоянке сейчас где-то стоит его «Тойота».
